Игорь Леонидович Архипов (род. в 1971 г.) — кандидат исторических наук, журналист. Автор монографии “Российская политическая элита в Феврале 1917: психология надежды и отчаяния” (СПб., 2000). Публиковался в журналах “Звезда”, “Нева”, “Вопросы истории”, “Отечественная история”, “Родина”, “Русское прошлое”, “Новый часовой” и др. Живет в С.-Петербурге.

ї Игорь Архипов, 2009

Игорь АРХИПОВ

ПАТРИОТИзм в период кризиса
1914—1917 годов

Всплески искреннего народного патриотизма в России всегда содержат в себе серьезные политико-психологические риски. Патриотическое воодушевление зачастую бывает весьма привлекательным для циничных манипуляций со стороны как власти, так и различных политических сил. Уродливые фантомы, искажающие нравственный смысл патриотизма, с особой навязчивостью вторгаются в менталитет широких слоев населения, а также элиты в моменты кардинального перелома исторических эпох. По традиции же, складывавшейся в России начала ХХ столетия, периоды революционных смут и реформаторских попыток “революции сверху” совпадали с военными испытаниями. Непопулярная и бездарно проигранная война с Японией создала в массовом сознании предпосылки для потрясений революции 1905—1907 годов. Вступление России 19 июля (1 августа) 1914 года в Мировую войну стало в конечном счете одним из ключевых факторов скатывания страны в революционную пропасть Февраля — Октября 1917 года. Причем при формировании психологических и социокультурных условий крушения царской России значительное влияние оказывал именно фактор патриотизма, точнее, связанных с ним политических спекуляций.

Психозы “шпиономании”, поиска “внутренних врагов”, ставшие колоритным атрибутом общественной атмосферы в России уже с первых дней войны — “священной битвы славянства с германизмом”, — сыграли роковую роль. Свидетельствуя изначально о внутреннем нездоровье общества, они целенаправленно стимулировались и поощрялись властью. Не осознававшей, однако, что попытки использовать патриотическую истерию — например, для объяснения неудач в ходе войны — выдают прежде всего слабость самой власти, свидетельствуют о ненадежном положении правящей верхушки. Но главное — запустив в массовое сознание столь опасные психологические фантомы, как “шпиономания”, власть фактически дала в руки оппозиции идеологическое оружие, которое и было использовано для сокрушения авторитета самодержавия и дискредитации его деятелей. В итоге в тяжелейшее для страны время борьбы с внешней опасностью разрыв между властью и обществом, и так неумолимо увеличивавшийся в предыдущие годы, приобрел катастрофический характер. Но и после Февраля 1917-го привычные мифы кампании по изобличению “национальной измены” обернутся крайне негативным политико-психологическим эффектом. В значительной степени под их влиянием либерально-демократическая элита, получившая “всю полноту власти”, окажется бессильна увязать воедино решение двух задач — как оказалось, несовместимых. С одной стороны, обеспечить продолжение войны под знаком новых идеологем и символов, а с другой — в то же время — сохранить и упрочить политический режим “Свободной России”.

“Старший славянский брат”

“Германия, а затем Австрия объявили войну России.

Тот огромный подъем патриотических чувств, любви к Родине и преданности к Престолу, который как ураган пронесся по всей земле Нашей, служит в Моих глазах и, думаю, в ваших ручательством в том, что Наша великая Матушка-Россия доведет ниспосланную Господом Богом войну до желанного конца, — обращался император Николай II к собравшимся в Зимнем дворце 26 июля 1914 года членам Государственной думы и Государственного совета. — В этом же единодушном порыве любви и готовности на всякие жертвы, вплоть до жизни своей, Я черпаю возможность поддержать Свои силы и спокойно и бодро взирать на будущее…

Я уверен, что вы все, каждый на своем месте, поможете Мне перенести ниспосланные Мне испытания, и что все, начиная с Меня, исполнят свой долг до конца.

Велик Бог Земли Русской!”1

Единодушными возгласами “Ура!” были встречены эти слова выступления государя перед депутатами Думы — второго за все время существования “конституционной России”. Пауза затянулась со дня торжественного открытия Государственной думы 27 апреля 1906 года. Оставшийся позади исторический отрезок был чрезвычайно насыщен драматичными, резонансными событиями и явлениями внутриполитической жизни. Это и разгон двух первых Государственных дум, и “третьеиюньский переворот” 1907 года, благодаря которому власть смогла формировать относительно лояльные составы народного представительства, и половинчатые, запаздывающие реформы (от которых ожидали воплощения идей Манифеста 17 октября 1905 года), и загадочное убийство премьер-министра П. А. Столыпина при подозрительном попустительстве высокопоставленных деятелей “охранки”, и возмутительный расстрел рабочих на Ленских золотых приисках, и взволновавшее общество антисемитское “дело Бейлиса”. Наконец, все это время в общественном сознании крепло убеждение, что власть не только не намерена идти на компромисс с либеральной элитой (немногие еще верили, что осуществится идея “ответственного министерства”), но и всерьез задумывается о сворачивании “дарованных” под натиском революции 1905 года политических и гражданских свобод… Однако теперь в фокусе общественного внимания оказывалась принципиальная установка, продекларированная Николаем II в Высочайшем Манифесте о вступлении России в войну: “В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага”2.

“Это вторая Отечественная война — защита самих основ нашего Отечества”, — дружно объявляла печать, пытаясь обозначить исторические параллели с войной 1812 года. Почти буквальный повтор слов Александра I о возможных условиях мира с Наполеоном усматривали в лаконичной речи Николая II в Зимнем дворце по случаю объявления Манифеста: “Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей”. Хотя поначалу официальная пропаганда вообще не допускала мысли, что русской армии придется в боях отстаивать собственную территорию, — мол, для России война будет наступательной и к Рождеству триумфально завершится в Берлине (“казаки в пяти переходах”!). Памятна была и наделавшая много шума “шапкозакидательская” статья военного министра В. А. Сухомлинова “Россия хочет мира, но готова к войне”, в которой расписывалась превосходная подготовленность русской армии — в плане передового вооружения, снабжения всем необходимым и, конечно, морального духа. Причем особенно подчеркивалось, что “русская армия, бывшая всегда победоносной, воевавшая обыкновенно на чужой территории, совершенно забудет понятие „оборона“”, и будет исключительно “активной”3. Впоследствии, впрочем, в идеологеме “Отечественная война” станут усматривать даже практический вред. Генерал-квартирмейстер Ставки Верховного главнокомандующего Ю. Н. Данилов вспоминал: “Оскорбленное самолюбие русских людей сравнением развернувшихся событий с обстановкой 1812 г., по-видимому, стремилось вложить в отступление <…> идею какого-то преднамеренного внутреннего замысла. „Чем дальше мы уйдем на восток, тем лучше. Придет наше время, тогда зарвавшемуся немцу труднее будет убраться восвояси“”. Подобная психология способствовала тому, что “довольно легко отдавалось то пространство родной земли, которое, в сущности, можно было оберечь от тяжестей неприятельского нашествия”4.

В основе пропагандистской трактовки смысла войны и мотивов участия в ней России были идеи панславизма. Перманентный балканский кризис достиг беспрецедентной остроты после убийства 28 июня 1914 года наследника австрийского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супруги. Это произошло в Сараево — столице Боснии, которая вместе с Герцеговиной в 1909 году была присоединена к Австро-Венгрии. Россия, связанная обязательствами секретного международного договора, тогда предпочла остаться в стороне от конфликта. Тем более что и боеспособность русской армии, к модернизации которой только приступали, ни у кого в правящих верхах не вызывала иллюзий. “Я категорически заявил, что мы к войне не готовы и воевать не можем”, — вспоминал военный министр А. Ф. Редигер5. Теперь же, когда Австро-Венгрия, поддерживаемая Германией, предъявила ультиматум Сербии, а затем развязала против нее войну, Россия начала мобилизацию своих вооруженных сил. Переданная 18 июля германским послом графом Фридрихом фон Пурталесом нота с требованием остановить мобилизацию была отклонена, и на следующий день Германия объявила войну России. Идея солидарности России со славянскими народами подчеркивалась в Манифесте Николая II: “Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования… Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав”.

“Мужайся, русский народ! — призывали на следующий день после объявления России войны газеты. — В великий час ты стоишь грудью за весь сонм славянских народов, измученных, задавленных и частью стертых с лица земли тевтонским натиском, который длился уже века. Забывшаяся Германия видит, и всегда видела, главное ограничение своего могущества и необузданных притязаний в мощи России и силе духа ее армии”6. Тема “славянского единения” была доминирующей в политической риторике, звучавшей со страниц газет, на бесчисленных собраниях “патриотической общественности” и уличных митингах в течение последней предвоенной недели. “Старший славянский брат тут, около нее (Сербии. — И. А. ), и прекрасно понимает, кого вызывают на бой насильники, — предупреждали проницательные публицисты. — Через голову маленькой Сербии меч поднят на великую Россию. Не мы разбудили военную грозу, — так пусть сбудутся над грабителями и насильниками великие слова: „взявшие меч от него и погибнут“”7. Объявлялись суровые предупреждения, что у “старшей славянской сестры” Сербии “живо и крепко сознание, что Россия не допустит разгрома славянской державы”8. В день, когда Германия объявила войну России, “Биржевые ведомости” с весьма характерным для того момента пафосом заявляли: “В России правительство и общество с редким единодушием, с поразительным спокойствием и уверенностью в себе заявляют не только Вене, но и ее союзникам, что на этот раз насильнический наскок на славянскую Сербию не будет оставлен без возражения”9. Роковая же развязка, предрешившая погружение России в бездну Мировой войны, была безоговорочно встречена “ура-патриотическим” оптимизмом: “В этот серьезный час 170-миллионная Россия проникнута единым сознанием, что, как ни смел враг, клинок его разобьется о моральную нашу правоту. В этой правоте наша славная армия почерпнет силу и крепость, твердость духа и отвагу, чтобы наказать тех, кто обнажил против нас свой меч”10.

Патриотический карнавал

Видимость “священного единения”, казавшегося залогом дальнейших успехов России в “великой народной войне”, возникала не в последнюю очередь благодаря складывавшейся в Петербурге колоритной политико-психологической атмосфере. “Патриотический энтузиазм”, по мере поступления известий о приближающейся развязке во взаимоотношениях Тройственного союза и Антанты, овладевал сознанием обывателей. Он начинал напоминать уже “шовинистический угар”. Достаточно массовый психоз под знаком “единения царя с народом” и “священной борьбы с германизмом” проявлялся на улицах столицы в своеобразной карнавальной, праздничной активности. Никто не мог тогда представить, что это начало тяжелейших испытаний для страны, что впереди более трех лет кровопролитной и разорительной войны, подтолкнувшей Россию к революции и триумфу большевизма…

В преддверии объявления войны улицы Петербурга каждый день заполнялись многолюдными, насчитывавшими десятки тысяч человек процессиями. С национальными флагами России и стран-союзников, с иконами и пением гимна, шествия завершались лишь глубокой ночью. “Да здравствует Сербия и ее армия!”, “Долой швабов!”, “Долой лоскутную империю!” — с подобными криками толпы направлялись в первую очередь к сербскому посольству на Фурштадтской улице. Полиции поначалу удавалось преграждать движение к посольству Австро-Венгрии, располагавшемуся поблизости, на Сергиевской улице. Но вскоре натиск все более массовых манифестаций не могли сдержать ни конные жандармы, ни двойные ряды извозчичьих пролеток. На углу Садовой улицы и Невского проспекта, где располагалась редакция газеты “Вечернее время”, в ожидании вывешиваемых в окнах текстов последних телеграмм горожане собирались почти круглосуточно. Отсюда, после получения очередного сообщения, начинались спонтанные уличные шествия. “Патриотическая общественность” устраивала “славянские обеды”, не ограничивая себя в произнесении воинственных речей. На следующий день после объявления частичной мобилизации “Обществом славянской взаимности” был организован в Казанском соборе многотысячный торжественный молебен. “Славяне, объединяйтесь — исторический час пробил!” — взывала резолюция, принятая затем на митинге. Чем-то естественным казались откровенные призывы к вмешательству России в военный конфликт вокруг Сербии: “Отступление перед опасностями войны было бы для России нравственно-неприемлемым отказом от вековых исторических задач и кровных интересов собственного русского народа”.

“Военные бегали по всему городу, какие-то толпы демонстрировали; во главе их появились никому не известные лица, нередко верхом, с перевязями национальных цветов, говорили речи, производили враждебные манифестации перед немецким и австрийским посольствами, одним словом, город кипел, как в котле”, — вспоминал депутат Государственной думы октябрист С. И. Шидловский11. После объявления мобилизации всю ночь оставались открытыми магазины, торговавшие военными предметами (в том числе особенно популярный магазин Гвардейского экономического общества). Шовинистический дурман захватывал даже отдыхающих за городом петербуржцев, что могло выражаться в поистине анекдотических сценах. “Кто-то из публики достал национальный флаг, и дачники с пением двинулись по улицам местечка, — описывал репортер “патриотический подъем”, пережитый обывателями на озере в Шувалово. — Манифестантов собралось около 500 человек. Дачницы размахивали зонтиками и угрожающе кричали: „Долой немцев“. Известие об объявлении войны (имеется в виду нападение Австрии на Сербию. — И. А. ) приводило собравшихся в неописуемый экстаз. В это время появились конные стражники, которые начали круто разгонять манифестантов”12.

Примечательно, что еще до вступления России в войну при описаниях “национального подъема” особо подчеркивались признаки политической консолидации. Отмечалось стремительное затухание забастовок, происходивших тогда на заводах и фабриках Петербурга: “Великая страна, после некоторого затмения, живо почувствовала самое себя. Вместо обычной угнетающей подавленности получился прилив бодрости и веры в свои силы. Разъединяющие антагонизмы сменились властным ощущением общенационального единства, даже левые инородческие газеты сочли себя вынужденными заговорить в патриотическом тоне, а вчерашние „забастовщики“ приняли живейшее участие в общих манифестациях и стали на работы с пением национального гимна, прекрасно понимая, что в черные дни нынешней опасности не время заниматься внутренними раздорами. Такова основная психологическая черта всех здоровых народов: всякий внешний натиск сплачивает внутреннее единство”13.

Кульминация патриотических торжеств — молебен на Дворцовой площади 20 июля, после объявления Николаем II Манифеста о войне. Примерно сто тысяч человек, собравшихся в воскресный день перед Зимним дворцом, в единодушном порыве приветствовали вышедшего на балкон государя. “Там не было ни грозной военной силы, ни какой иной стражи, — восторженно описывали действо газеты. — Там был только народ и его Венценосный вождь — народ, приносящий Главе государства свою любовь, свою кровь, свое достояние; Государь, который видел перед собой не только подданных, а народ, свободно приносящий в дар родине лучшее, что у него есть, — свою любовь и своих сынов <…> В такие минуты, когда Верховная Власть становится на защиту национального достоинства и чести, совершается торжественный акт даже не единения, а полного и безраздельного слияния Царя с Народом: Устами Царя говорит сам народ”14.

В. А. Оболенский, один из лидеров партии кадетов, вспоминал “напряженность господствовавшего настроения”, которую он почувствовал, направляясь вместе с огромной толпой к Дворцовой площади: “Лица у всех были серьезные и сосредоточенные, но вместе с тем какие-то растворенные, какие бывают у участников религиозных процессий. Полиция отсутствовала. Петербуржцы так привыкли видеть наряды полиции при всяких скоплениях народа, что отсутствие ее в густой толпе, запружавшей весь Каменноостровский проспект, сразу бросалось в глаза <…>. Толпа двигалась по направлению к Неве, двигалась медленно, ибо местами останавливалась из-за потребности взаимно делиться наплывавшими чувствами. Незнакомые люди затевали друг с другом разговоры, и то там, то тут возникали импровизированные митинги. Говорили не ораторы, а случайные люди, преимущественно из простонародья. И смысл всех речей был один и тот же: „Немцы на нас напали, и мы все должны защищать свою родину“ <…>. Много было котелков и фетровых шляп, но еще гораздо больше фуражек, что указывало на преобладание в толпе рабочих”. Однако с общим настроением диссонировало какое-то будничное впечатление от Высочайшего выхода Николая II. “Маленький царь появляется и исчезает, кивая нам привычными ему поклонами, такими же, какие мне много раз приходилось видеть, когда он проезжал по улицам Петербурга, — вспоминал Оболенский. — Придворные мужчины и дамы стоят на балконе в небрежных позах и о чем-то друг с другом беседуют, улыбаются, смеются. А одна из царских дочек, разговаривая с кем-то, обернулась к нам спиной и небрежно махала нам платочком <…>. Думаю, что не я один, а и многие, бывшие в этот день на Дворцовой площади, испытали неприятное чувство, точно в стройном симфоническом оркестре прозвучал фальшивый аккорд. И невольно в душу закрались тревожные предчувствия”15.

Картину “общенационального единения” через два дня эффектно дополнила манифестация петербургских евреев. Около 20 тысяч человек “верноподданно” встали на колени перед Зимним дворцом, а затем отправилась к памятнику Александру III на Знаменской площади, где синодальный хор исполнил еврейскую молитву об упокоении души императора16. Еврейские манифестации с портретами Николая II и свитками Торы прошли во многих городах России.
В Одессе, после неожиданно доброжелательной встречи патриотического еврейского шествия и демонстрации “союзников”-черносотенцев со скандально известным депутатом Государственной думы В. М. Пуришкевичем, парламентарий разразился сенсационным заявлением: “Все то, что я говорил и думал до сих пор о евреях, есть ложь и заблуждение. Все свои слова я беру назад. В эти исторические дни я убедился, что евреи — такие же верноподданные Русского Государя, как и мы сами”17.

Еврейских погромов удалось избежать — по крайней мере по случаю вступления России в войну, но агрессивные инстинкты особенно “патриотично” настроенных манифестантов требовали “разрядки”. Вполне логичным объектом ненависти стал “германизм” и в целом все, что могло ассоциироваться с “тевтонской заразой”. В Петербурге 22 июля на Невском проспекте и других центральных улицах появились демонстрации, насчитывавшие несколько десятков тысяч человек, выкрикивавших: “Долой немцев!”, “Бей их!” При попустительстве полиции камнями и палками громились попадавшиеся на пути немецкие колбасные и венские булочные, хорошо известные в Петербурге рестораны и кафе. Так, досталось кафе Рейтера на углу Невского проспекта и Садовой улицы: “Кто-то из толпы крикнул, что на углу Садовой против места, где русские люди ежедневно собираются выражать свои патриотические чувства, помещается немецкая кофейня, из окон которой, быть может, шпионы наблюдают за русскими и доносят своему правительству. Толпа немедленно потребовала закрыть кафе, вошла внутрь и разбила все стекла”. Не теряли бдительности и пассажиры трамвая: едва не был растерзан человек, неосмотрительно упомянувший в разговоре о “немецкой доблести”: “Пассажиры трамвая решили отправить этого господина в участок для удостоверения его личности, так как предположили в нем шпиона”18. Погром был устроен и в редакции выходившей на немецком языке газеты “St. Petersburger Zeitung”. Владельцам ресторанов, в том числе знаменитой “Вены”, пришлось заменить “непатриотичные” вывески (так появились названия “Ресторан о-ва официантов”, “Ресторан И. С. Соколова” и др.).

Но, конечно, самым грандиозным “патриотическим триумфом” стал разгром германского посольства на Исаакиевской площади. Около ста человек с топорами и кольями взобрались на крышу и стали сбивать гигантские бронзовые фигуры “тевтонов” и лошадей. “Каждый удар вызывал дружное одобрение и восторженные крики толпы”, — отмечали репортеры, падение же одной из скульптур было встречено с неописуемым ликованием. Одновременно часть толпы ворвалась внутрь посольства и устроила погром, не пощадив ни винный погреб с солидным запасом шампанского, ни хрустальную посуду, ни старинные картины и коллекцию бронзы эпохи Возрождения. Но при этом погромщики забрали из зала для приемов портреты Николая II и императрицы Александры Федоровны и затем с пением гимна пронесли их по городу. В какой-то момент в спальне посла Пурталеса начался пожар, и вскоре огонь охватил все здание. “Небывалое зрелище представляет собой бурное море десятков тысяч публики, через которое с большим трудом пробирались пожарные, освещая своими факелами толпу и придавая площади какой-то фантастический вид, — описывал происходившее журналист “Биржевых ведомостей”. — Публика кричала „ура“ и восторженно встречала пожарных, которых, однако, старалась не допустить до места пожара.

—Пусть горит, пусть погибнут немцы, — кричала толпа”19.

И один немец действительно погиб. Сотрудники посольства, человек сто германских подданных, покинули здание тремя днями ранее и на закрытых автомобилях были доставлены на вокзал, для отъезда по Финляндской железной дороге в Торнео. Но при осмотре разгромленного посольства на чердаке было обнаружено тело старика-кельнера. Причиной смерти немца стало ножевое ранение. Появившиеся в печати слухи намекали, что убийство могло произойти еще до отъезда сотрудников посольства и вообще кельнер, длительное время служивший в миссии, много знал. Впрочем, тайна так и не получила официального объяснения.

На фоне патриотического возбуждения диссонансом звучали некоторые статьи в кадетской газете “Речь”. К примеру, высказывались пожелания, чтобы “безобразные уличные сцены, в которых хулиганство пользуется вывеской патриотизма, больше не повторялись”: “Серьезное, сосредоточенное настроение, которое переживает теперь столица, а с ней и вся Россия, не должно быть обезображено выходками, носящими все признаки настоящего погрома”20.
Д. С. Мережковский призывал не поддаваться психозу по поводу “германских зверств” (подкреплявшемуся рассказами русских, возвращающихся с отдыха на немецких курортах): “Нельзя себе представить, чтобы в стране Лютера, Канта, Гейне, Шиллера все люди сплошь и навсегда озверели. Пусть там сейчас не много разумных людей, но они все-таки есть. Голос их не доходит до нас, но когда дойдет, то, может быть, мы услышим в нем такое же возмущение „немецкими зверствами“, какое мы сами сейчас испытываем. И это возмущение будет нашим союзником не менее надежным, чем Англия и Франция <…>. Самое легкое сейчас — видеть чужое зверство; самое трудное и нужное — сохранить в самом себе человека, — имея „железо в руке“, сохранив „крест
в сердце“. Кто это сделает, тот победит”21.

Поход на “цитадели германизма”

Инерция “шовинистического угара”, подогревавшаяся первыми крупными победами русской армии (армии генералов А. А. Брусилова и Н. В. Рузского взяли Галич и Львов, что заслонило известия о гибели в Восточной Пруссии армии генерала А. В. Самсонова), требовала очередного мощного символического шага. Таковым должно было стать переименование по указу Николая II от 18 августа Петербурга в Петроград. “Петроград — это великая внутренняя победа над закоренелой привычкой, над немецкими пережитками в России. Благое дело начато, а остальное приложится вскоре, — ликовал деятель славянских общественных организаций Д. Вергун. — Столица самого главного славянского народа, волею Государя императора, стряхнула с себя свое иностранное название и окрещена по-славянски”. “Простонародье” и раньше говорило — Питер, Питербург, а “старообрядцы” всегда называли столицу Петроградом. “Правда, часть интеллигенции находила, что столице нашей следовало бы дать название в великорусском духе. Предлагали — Петровск, Петро-город, Святопетровск и просто Петров. Но слово Петроград тоже в русском духе, — спешил успокоить общественность автор. — Его можно сопоставить с Царьградом, встречающимся уже в былинах и народных песнях и ставшим родным всем русским людям. Отсутствие полногласия в названии Петроград, требуемого законами русской фонетики, не должно нас смущать. Источник нашей русской культуры — древний церковнославянский язык, и все, заимствованное оттуда, русским людям не кажется чуждым”22.

Особую изобретательность, доказывая “давно непреложную потребность” переименования столицы в Петроград, проявлял популярный поэт, прозаик, литературный критик Б. А. Садовской. “Петербург (особенно Санкт-Петербург!) не только не укладывается в стих и не имеет никакой рифмы, но он сам по себе безнадежно прозаичен, — с беспокойством о судьбах отечественной поэзии констатировал Садовской. — Оттого Петербурга нет совсем в русской поэзии, нет этого слова. Его заменяют Невой, каким-либо другим словом или городом”. Что же касается прозы, то романом “Петербург” Андрея Белого — “этой кошмарной книгой кончаются литературные ужасы петербургского периода”. Воодушевленный патриотическим завоеванием, маститый литератор формулировал для коллег актуальный “заказ”: “Нынешним поэтам подобает широко восславить Петроград в своих стихах. Чуждая кличка спала, как чешуя, с российской столицы, и как Феникс возник перед нами исконно-русский славянский город — Петроград”23.

Общественным дискуссиям о переименовании столицы по Высочайшему указанию отнюдь не способствовала военная цензура, введенная в ужесточенном варианте (наряду с корректировкой закона “О государственной измене путем шпионства” был спешно утвержден перечень из 25 пунктов — запретов для прессы, под которые могла попасть, по сути, любая тема).

Кто посягнул на детище Петрово?

Кто совершенное деянье рук

Смел оскорбить, отняв хотя бы слово,

Смел изменить хотя б единый звук? <...>

Изменникам измены не позорны.

Придет отмщению своя пора…

Но стыдно тем, кто, весело-покорны,

С предателями предали Петра.

Чему бездарное в вас сердце радо?

Славянщине убогой? Иль тому,

Что к “Петрограду” рифм гулящих стадо

Крикливо льнет, как будто к своему?24

“Крамольное” стихотворение “Петроград” З. Н. Гиппиус было опубликовано только в марте 1917 года, когда сбылось пророчество: “Восстанет он <…> — Созданье революционной воли — прекрасно-страшный Петербург!” А тогда Гиппиус записала в дневнике: “У нас в России… странно. Трезвая Россия — по манию царя. По манию царя Петербург великого Петра — провалился, разрушен. Худой знак! Воздвигнуть некий Николоград — по казенному „Петроград“. Толстый царедворец Витнер подсунул царю подписать: патриотично, мол, а то что за „бург“, по-немецки (?!). Худо, худо в России…”25 Тем не менее “политико-топонимический сигнал” прозвучал, и сразу же последовали всевозможные “патриотические” прожекты. Например, хорошо бы возвратить Шлиссельбургу старинное новгородское название “Орешек”, даровать Ораниенбауму народное название “Рамбов”, возвратить Ревелю древнерусское имя “Колывань”, переименовать Гунгербург в “Усть-Нарову”26. Достаточно массовой модой стало и стремление граждан к замене “немецких” фамилий, к отказу от частицы “фон” и т. п.

Не иначе как “победой над внутренним врагом” именовала официозная пресса очередное “мудрое и спасительное решение нашего Государя” — продлить запрет на продажу водки, установленный поначалу лишь на время мобилизации. “В ожидании окончательной победы над внешним врагом русский народ одолеет не менее беспощадного внутреннего врага, мешавшего нашему материальному и духовному благосостоянию не меньше Немцев. Добрая привычка трезвости за время войны укоренится, и Россия по окончании внешних испытаний приступит к внутренней работе с решимостью, о которой раньше можно было только мечтать”27. Впрочем, по признанию современников, эта “победа” была во многом декоративной. “Тут-то захотелось пить и тем, кто раньше не пил, — вспоминал директор департамента МИД В. Б. Лопухин. — В ресторане, таинственно подмигнув, требовали к завтраку, обеду, ужину „чаю“. Водка подавалась в фарфоровых чайниках, и ее распивали из чашек. Для домашнего потребления получали спирт из аптек по рецептам врачей. Разбавляли водой, в пропорции, дававшей крепость, превосходящую градусы обыкновенной водки”28.

Истерия “антигерманизма” находила все новые и новые проявления. По отношению к немецким и австрийским гражданам, а также выходцам из этих стран культивировалось заведомое недоверие и подозрения, стремление видеть в них “шпионов” и “предателей”. От властей требовали активнее заниматься розыском и пересылкой “вражеских” подданных, среди которых “обнаруживается немало шпионов”, в восточные губернии, за Волгу. Напоминая, что до войны именно Россия в лице Николая II была инициатором Гаагской конференции, публицисты предостерегали теперь от чрезмерной национальной толерантности: “Но всякой благости есть предел, и за зарубежными Немцами должен быть установлен строгий надзор. Поэтому присутствие и оставление на свободе Германцев и Австрийцев в столице и в городах России не может быть терпимо. Уже сообщалось, что значительное число иностранных Немцев подали прошение о принятии их в русское подданство. Такое неожиданное проявление любви к России более чем не своевременно и звучит наглым издевательством. По нашему мнению, эти ходатайства следует оставлять без последствий <…>. Одинаково надо теперь же начать высылать на Восток всех так называемых условных русских подданных, которые, приняв наше подданство, в то же время с благословения императора Вильгельма считаются и германскими подданными. Исключений — никому”29. Бдительная общественность сигнализировала, к примеру, о большом количестве германских подданных (в основном — из числа прислуги), проживающих на дачах, “под боком столицы”, вдоль Финлянд-ской и Сестрорецкой железных дорог: “Было бы положительно ужасно, если ловкие враги России воспользуются халатностью нашей низшей администрации, окружив Петроград сетью зоркого наблюдения. В дни же войны все может быть возможно, если не придерживаться тактики усиленной бдительности”30.

Проницательные взоры патриотов не прошли мимо угрозы, которую якобы представляют немецкие школы и училища. Чтобы учебные заведения “перестали быть неприступными замкнутыми цитаделями германизма”, предлагалось незамедлительно поставить их под контроль государства, объединив с русскими школами. Подобная попытка делалась еще в 1890-х годах, но ее “демонстративно провалили вверху стоящие немецкие доброжелатели”. Опасность усматривали в том, что в немецких школах русский язык преподается как иностранный, что “все учебники заграничного издания проникнуты духом германизма”, что в них “прославляются победы Германцев над Римлянами”. Крамольными объявлялись даже отдельные фразы из учебника немецкой грамматики, к примеру: “Пруссия — могущественное государство”. Наконец, вызывало возмущение то, что в немецких школах процветает “жесткая строгость и резкость в обращении с учениками”, а также “трудна и непосильна учебная работа” (мол, шесть уроков проходит на немецком языке и русским детям приходится “выполнять двойной труд”!)31.

В ожидании скорой победы наносился удар и по влиянию “германизма” на будущие моды в женских нарядах. “Навсегда будет изжит из употребления отвратительный кровавый цвет „la haine des Prussiens“ и огненно-желтый „la folie de Wilhelm“.

Ничего немецкого нам не надо! Янтари в виде ожерелья, бус и всевозможных pende loques — вот последнее, что мы получили из Германии, в качестве articles de Berlin.

Янтарь — камень рабов.

Сколько крови, слез и отчаяния связано с этими кусочками смолы, обточенными жесткой водой Немецкого моря.

Не надо больше носить янтарь”32.

Иллюзия “единения”

“Патриотический подъем” и искренняя надежда на конструктивное сотрудничество общества и власти, хотя бы во время войны, — такова была базовая установка большей части представителей политической элиты (в том числе оппозиционной). В их публичных выступлениях доминировала идея: патриотизм, соображения “национального единства” должны взять верх над какими-либо политическими “амбициями”, нужно мирное сотрудничество с царской властью во имя победы над внешним врагом. Это стало исходной точкой отсчета для стереотипной риторики, которая позволяла думским лидерам представать в глазах общества “государственной силой”, подчиняющей свои действия общенациональным задачам военного времени. На “историческом заседании” Думы 26 июля помимо утверждения военных бюджетных кредитов элита дала правительству кредит политический — призвав сплотиться вокруг “своего державного вождя, ведущего Россию в священный бой с врагом славянства”. При этом и в своей среде депутаты, олицетворяющие полярные политические течения, демонстративно протягивали друг другу руки. В. М. Пуришкевич попросил “познакомить” его со своим давним и непримиримым оппонентом, лидером кадетов П. Н. Милюковым: “Теперь у нас есть почва, на которой мы можем познакомиться”. Официально “представился” Милюкову и крайне правый националист Н. Е. Марков (Марков 2-й): “Теперь все кончено. Мы можем говорить друг с другом. Напрасно вы думали, что мы против народного представительства. Мы всегда были лишь против бюрократии…”33

Для политической психологии либералов было характерно стремление к
определенной идеологизации смысла войны. Проводилась параллель между верой в победу, искренним желанием содействовать ее достижению и последующим торжеством либеральных идеалов конституционализма, политической свободы, преобразования самодержавия на демократических началах. Милюков прямо сформулировал один из мотивов этой “оборонческой” эволюции на заседании Думы 26 июля: “Мы надеемся, что, пройдя тяжелые испытания, нам предстоящие, страна станет ближе к своей заветной цели <…>. В этой борьбе мы все заодно, мы не ставим условий и требований; мы просто кладем на весы борьбы нашу твердую волю одолеть насильника”34. Дополнительный аргумент, усиливающий политическую важность участия в войне, которая должна завершиться только победой, — Россия выступает в союзе с “образцовыми” демократическими государствами (Англией, Францией), что крайне важно для ее будущего. Милюков указывал на “глубокий нравственный смысл, который приобретает мировая война благодаря участию в ней двух наиболее передовых демократий современного человечества (Голоса : браво). Мы верим, что участие это обеспечит нам полное достижение освободительных целей этой войны”. “Да здравствует свободная Россия в освобожденном ее усилиями человечестве!” — резюмировал лидер кадетов суть либеральной “патриотической” парадигмы35.

Голос идеолога и лидера кадетов был знаковым политическим камертоном для широких кругов общественности (не только либеральной, но и более “левой”, близкой к социалистам). Командующий Петербургским военным округом великий князь Николай Николаевич, назначенный Верховным главнокомандующим, в день объявления войны первым делом закрыл кадетскую газету “Речь”. Накануне войны позиция партии кадетов и лично Милюкова заметно отличалась от распространенных в обществе “шовинистических” и “панславистских” установок. Милюков считал, что России необходимо избежать участия в общеевропейской войне, пожертвовав “солидарностью” с балканскими славянами. Даже после убийства Франца-Фердинанда Павел Николаевич ратовал за “локализацию” войны: “После всех балканских событий предыдущих годов было поздно говорить о моральных обязанностях России по отношению к славянству, ставшему на свои собственные ноги. Надо было руководиться только русскими интересами...” В “оппозиционности войне” в тот момент усмотрели угрозу “национальной обороне”!36 Однако уже через три дня, во многом благодаря личному вмешательству председателя Думы октябриста М. В. Родзянко, выход “Речи” был возобновлен.

Участие России в войне стало свершившимся фактом, и у Милюкова возобладал “реалистический” подход. Выстраивая тактику поведения, он рассчитывал на достижение в дальнейшем политических сверхзадач — полного торжества конституционных принципов, введения “ответственного министерства” и т. д. Предпосылка этого — “победное окончание” войны. На предлагавшемся кадетами “общем понимании смысла войны, ее значения для России, ее связи с русскими интересами предстояло объединить русское общество”37. Главную ставку в своей политической стратегии кадеты делали на парадигму “патриотизма”. И деятельность власти они собирались оценивать, исходя из ключевого критерия — в какой степени она отвечает “задачам победы”. Впрочем, в первом после возобновления номере газеты “Речь” В. Д. Набоков подчеркивал, что, “сливаясь в порыве единой воли со всеми, кому дорога жизнь нашей родины, мы не поступимся ни одним из наших лозунгов, не забыв ни одной из наших идейных задач, не сходим ни с одной из занятых нами, на глазах всего русского общества, позиции”. “На своем месте и в свое время мы останемся борцами за наши политические идеалы, за то лучшее будущее, которому лучшие граждане отдали столько жертв”38.

В среде интеллигенции, однако, настроения были более сложными и противоречивыми, отнюдь не всегда укладывавшимися в каноны официального “патриотического воодушевления” и политические схемы, декларируемые партийными лидерами. Основные сомнения связывались с тем, насколько, в реальности, искренним и осознанным был в народе патриотизм, готовность воевать, приносить жертвы, терпеть тяготы. Причем принципиальный смысл имела проблема идентификации общественности с государством, с политическим режимом, вызывавшим до войны массу претензий и не пользовавшимся доверием и авторитетом. “Все растерялись, все „мы“, интеллигентные словесники, — записывала в дневнике З. Н. Гиппиус. — Помолчать бы, — но половина физиологически заразилась бессмысленным воинственным патриотизмом, как будто мы „тоже“ Европа, как будто мы смеем (по совести) быть патриотами просто <…>. Любить Россию, если действительно, — то нельзя, как Англию любит англичанин. Тяжкий молот наша любовь… настоящая.

Что такое отечество? Народ или государство? Все вместе. Но, если я ненавижу государство российское? Если оно — против моего народа на моей земле?

<…> Наши счастливые союзники не знают боли, раздирающей в эти всем тяжкие дни самую душу России. <…> Там на Западе, ни народу, ни правительству не стыдно сближаться в этом, уже необходимом , общем безумии. А мы! А нам!”39

Растерянность и отчужденность интеллигенции отмечал юрист, приват-доцент Петербургского университета, социалист В. Б. Станкевич: “Многие до конца войны так и оставались „у себя дома“, разбираясь в своих ощущениях или горюя над совершившейся катастрофой. И почти во всех чувствовалось, что война воспринимается как нечто внешнее, чужеродное: масса русского общества никогда не почувствовала в войне своего собственного дела. Оно говорило: „мы сочувствуем войне“, „мы помогаем ей“, но оно не сказало: „мы воюем“. <…> Не помню, чтобы одна какая-либо идеологическая концепция или хотя бы отчетливое чувство объединяло всех. Все воспринимали войну как факт, но каждый посильно старался создать себе духовную атмосферу для нее”40. К. И. Чуковский обращал внимание, что, к примеру, ни А. Ф. Кони, ни
И. Е. Репин не были “оглушены этой войной”: “Репин во время всеобщей паники, когда все бегут из Финляндии, красит свой дом (снаружи) и до азарта занят насыпанием в Пенатах холма на том месте, где было болото”41.

В обманчивости доминировавшего в первые месяцы войны настроения, когда “не только обыватель, не только рядовой интеллигент, но и политические деятели склонны были безоговорочно снять с очереди все внутренние вопросы, разделявшие уже в течение долгих лет правительство и общество”, С. П. Мельгунов усматривал серьезную опасность. В частности, ее следствием стало то, что “положив безоговорочно „всю силу своего авторитета“ на „весы власти“, либеральная среда русского общества создавала для власти атмосферу самообмана , которая губительно влияла на ход событий”. Ведь в действительности, как подчеркивал Мельгунов, “не было того подлинного национального подъема, который вызывает сознание, проникшее в самые поры народные, что отечество в опасности, но было много шумливого „шовинистического энтузиазма“”: “То был гипноз, обычный для начала всякой войны — до первой неудачи”42.

“Патриотическая тревога” и призрак “шпиономании”

Опасения подтвердились, когда вскоре последовала целая череда военных неудач русской армии. К лету 1915 года, потерпев поражения в Восточной Пруссии и в Галиции, русская армия отступала — были сданы Варшава, Львов, Перемышль, Митава, Рига, Брест-Литовск. “Нет снарядов!” — этот прискорбный факт, известный всей стране, символизировал для массового сознания удручающее положение дел с подготовкой армии к войне, с обеспечением ее вооружением и припасами. По выражению вернувшегося с фронта депутата Думы В. В. Шульгина, “воевнули чем бог послал”…

Плохая подготовленность не вызывает сомнений у современных историков. По словам К. Ф. Шацилло, “к лету 1914 года, в полном соответствии с утвержденными нормами, царская армия была снабжена артиллерией и другим вооружением хуже всех в Европе”. На практике к концу 1913 года военное ведомство получило немногим более 1/3 средств, которые правительство и Дума посчитали необходимым выделить на развитие и реорганизацию армии и в общем на усовершенствование государственной обороны. При этом, в угоду великодержавным амбициям, делался ошибочный перекос в пользу создания сверхмощного флота и, в частности, строительства дорогостоящих линейных крейсеров (континентальная Россия не имела столь же острой потребности в океанском флоте, как Британия с ее многочисленными колониями). “Большая программа усиления армии” была принята в 1914 году, за несколько недель до начала войны, и могла быть реализована лишь в 1917 году. Ошибкой русского Генерального штаба, как отмечает Шацилло, было намерение вести войну при помощи накопленных в мирное время запасов боевого снабжения: “Война оказалась не молниеносной, а длительной, расход боеприпасов столь велик, что всех запасов едва хватило на первые четыре месяца войны. И если Германия, обладавшая высоким промышленным потенциалом, смогла быстро перевести свою экономику на военные рельсы, то в России перестройка не прошла столь гладко, тем более что отсталый не только экономически, но и политически царский режим на протяжении первого года войны никак не соглашался допустить хотя бы на самых скромных условиях участие буржуазии в борьбе с кризисом вооружения”43.

Политики, забившие “патриотическую тревогу” весной 1915 года, догадывались о проблемах с подготовкой к войне, но надеялись прежде всего на ее краткосрочность — 3—4, максимум 6 месяцев! И это порождало слишком завышенные ожидания, что власть хотя бы в условиях войны докажет свою дееспособность. “Мы отлично знали, что утвержденная Думой военная программа еще не осуществлена, что рассчитана она к 1917 году и пока не готова, но нас это ничуть не смущало, и мы горели в то время огнем так же, как и все другие”, — признавал С. И. Шидловский44. На фоне кадетских активистов, исповедующих наивный патриотический оптимизм, выделялся, по свидетельству А. В. Тырковой-Вильямс, только Ф. И. Родичев: “Помню, с какой горькой усмешкой, которая появлялась у него в те редкие минуты, когда он высказывал пессимистические суждения, Родичев сказал: „Россия будет разбита. Мы к войне с немцами не готовы. Но к вашей резолюции я, конечно, присоединюсь“. Мы, в том числе и я, на него набросились. Мы горели верой в победу, желанием вложить в нее все силы. К великому несчастью, не только России, но и всего мира, Родичев оказался прав”45. Лидер октябристов А. И. Гучков вспоминал, что впечатления первого месяца войны и, особенно, сокрушительного поражения под Сольдау “привели меня уже в августе месяце к совершенно твердому убеждению, что война проиграна”46. 28 августа 1914 года в письме к А. В. Кривошеину Гучков указывал на самые уязвимые моменты в сфере государственной обороны, дающие основания для пессимистичных прогнозов: “Надежда на успех не потеряна. Но положение очень серьезное, и потребуется множество усилий, больше, чем нужно было бы при других условиях”. Среди основных “недостатков” Гучков выделял “бездарность многих из вождей, техническую отсталость (главным образом в артиллерийском отношении) и, наконец, отсутствие стройной и правильной организации”. “Из рук вон плох, кричаще плох тыл и связанное с ним снабжение <...> мы сделали громадный шаг назад сравнительно с японской войной”, “мы идем на встречу новой, еще худшей катастрофе — санитарной, которая скосит значительную часть нашей армии”. Наибольшую же тревогу у него вызывала неосведомленность “верхов” о реальном положении дел47.

Однако и в январе 1915 года, когда на три дня собралась Государственная дума, оппозиция воздержалась от критики власти. Несмотря на то что многие политики-либералы испытывали те же сомнения, что и А. И. Шингарев: “Критиковать и ругаться за творимые безобразия во время войны немыслимо. Хвалить невозможно, молчать тягостно. Положение очень невеселое”48. Спустя полгода З. Н. Гиппиус возмущалась: “Это (проблемы с обеспечением снарядами. — И. А. ) знала думская оппозиция уже в январе! И тогда было условлено — молчать! Вот когда в первый раз кадеты сознательно прикрыли правительство”49.

В свою очередь власти, прежде всего военные — в лице руководителей Ставки и самого Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, — предложили собственное, претендующее на “популярность” объяснение неудач на фронте. В ход пошло нагнетание психоза “шпиономании” и борьбы с “немецким засильем”. Сама власть, запустив истерию “шпиономании”, способствовала тому, что вскоре в массовом сознании сложится комплекс политических мифов, объединенных темой поиска “внутреннего врага”. Все более активно циркулировавшие в обществе всевозможные слухи — о “немецком засилье”, “национальной измене”, о “темных силах”, окружающих трон и т. п., — играли важную роль в политической жизни в преддверии крушения царизма. В контексте беспрецедентных экономических трудностей, военных поражений, явной неэффективности системы управления государством, ужесточающейся конфронтации между обществом (в лице Думы, земских, городских, предпринимательских организаций) и самодержавием столь пикантные слухи попадали на “благоприятную” политико-психологическую почву. В итоге на основе этого политического мифотворчества “картина мира”, сложившаяся к Февралю 1917 года в массовом сознании, в примитивной форме выглядела примерно так: “Царь со всей семьей — во власти пьяницы-конокрада и развратника Гришки Распутина. Царица, не гнушающаяся изменой и предательством. Министры, открыто предающие родину...”50

“Шпиономания в то время охватила всех. Считалось, что немцы все могут и всем пользуются”51, — отмечал в декабре 1914 года находившийся на фронте, в Восточной Пруссии, А. И. Верховский (в 1917 году — последний военный министр во Временном правительстве). По словам Ю. Н. Данилова, предпосылки к “шпиономании” складывались во многом под влиянием военных неудач (в частности, в ходе Восточно-Прусской операции) — они заставляли войска “с необычайной внимательностью взирать на все казавшиеся им подозрительными явления”. Подталкивало к этому и реальное наличие “выдающейся организации помощи немецкого населения своим войскам”: “Вследствие этих причин во всяком обывателе, шнырявшем на своей мотоциклетке или велосипеде по восточно-прусским дорогам, русские войска склонны были видеть шпиона, высматривавшего их расположение или движение; во всяком мерцавшем огоньке, лишнем повороте колес ветряных мельниц или ударе колокола чудилось, а может быть, происходило и в действительности, сигнализирование отрядам неприятеля. Так в русских войсках развилась нервировавшая подозрительность”. Однако, как со знанием дела признавал Данилов, “некоторые на этой подозрительности строили свою служебную карьеру”, причем особенно удобным для “разоблачений” оказывалось еврейское население. “На предположении о нелояльности этой части населения России стали играть некоторые недобросовестные агенты полиции и контрразведок, видевшие в раскрытии возможно большего числа всякого рода шпионских организаций способ проявить свое служебное рвение и тем выдвинуться по своей специальности, — отмечал Данилов. — Времени разобраться было не много. <…> Ясно, что легче было подвести под подозрение все инородческое население: евреев, немцев, поляков или другие народности, чем выдвигать против того или другого отдельного лица какое-либо конкретное обвинение, которое еще нужно было доказать”52.

“Мы положительно утверждаем, что ни одна армия в мире еще не располагала такой массой шпионов, которой пользуются наши враги, благодаря шпионским услугам немцев-колонистов, расселившихся у нас в Польше, Литве и на Волыни, — уверял в специальном “исследовании” помощник военного прокурора А. С. Резанов. — Немцы-колонисты пользовались поддержкой своего фатерлянда, как дипломатической, так и материальной. Германия не жалела расходов, насаждая в наших пределах свои передовые посты, и теперь пожинает плоды долголетних трудов и денежных жертв”53. Профессиональный разоблачитель козней “слуг германского императора” — шпионов, землевладельцев западных губерний, коммерсантов, являющихся агентами “немецкого капитала”, “профессоров-изменников, составивших свое благополучие на русские деньги”, — не останавливался перед фундаментальными обобщениями: “Война оголила душу немца, на дне которой таятся злоба, жестокость, обман и предательство. Мы, русские, никогда не должны забывать, что вся политическая этика немцев вылилась в национальной заповеди: „Deutschland hber alles“ <…>. Надо привыкать к мысли, что мы не знали психологии немецкого народа, оценивая ее с точки зрения культурного человека, тогда как современный немец — нравственный дикарь, прикрывающий свою душевную наготу всего лишь блеском крупповской цивилизации. Пусть помнит русское общество, что от немца всего можно ожидать, кроме искренности, честности и благородства”54.

Многочисленные популярные брошюры о шпионах выходили в сериях “народных библиотек”. Например, в формате солдатских рассказов, вперемешку с примитивными шутками и байками, иллюстрирующими трусость и хитрость немцев и австрийцев, внушалась тотальная ненависть и к вражеским войскам, и к “инородческому” населению. “Все население свое немцы запугали перед русскими и заставили его быть на разведках, — “просвещал” автор одной из таких книжек. — Каждая старуха, каждый старик, ребенок, — взрослых-то там почти нет, все ушли на войну, — это все разведчики, и о каждом шаге русских войск осведомляют своих. На помощь населению присылаются переодетые солдаты, которые или стоят в работниках в имениях, или прямо изображают из себя местных крестьян. Они обычно работают где-нибудь на поле, в сторонке от дороги, а сами высматривают”. Наиболее яркие примеры коварства фронтовых шпионов связаны с использованием телефонных и телеграфных проводов, с устройством электрической сигнализации, оповещающих о проходе русских солдат по мостам и т. п. Разоблачались уловки с простенькими рисунками на стенах домов: “Если нарисована маленькая коровка, то значит, что дорога защищена слабо; корова средних размеров обозначает, что в окрестности находятся порядочные силы русских. А большая корова — впереди имеются укрепления и окопы. Затем, если корова нарисована с задранной кверху головой, так это означает, что подвигаться вперед следует с особой осторожностью”55.

“Шпион” особого назначения

Образцово-показательным “шпионским делом”, которое вызвало колоссальный общественный резонанс и стало символическим сигналом к “раскрутке” кампании по изобличению “национальной измены” представителей царской власти, оказалось “дело Мясоедова”56. В марте 1915 года полковник С. Н. Мясоедов, занимавшийся контрразведкой в штабе 10-й армии Северо-Западного фронта, по обвинению в шпионаже и мародерстве был приговорен военно-полевым судом Варшавской крепости к смертной казни и незамедлительно повешен. На Мясоедова, якобы передавшего секретные сведения немцам, списали отступление армии в январе—феврале 1915 года (в том числе героическую гибель 20-го корпуса). Однако “дело Мясоедова”, инспирированное Ставкой (при энергичном участии великого князя Николая Николаевича и начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Н. Н. Янушкевича), чтобы оправдать в глазах общественного мнения гораздо более масштабные военные неудачи, имело и серьезную политическую интригу. Она была направлена против военного министра В. А. Сухомлинова.

Фигуру Мясоедова выбрали, очевидно, не случайно. Жандармский полковник, длительное время служивший на пограничной железнодорожной станции Вержболово и лично знакомый с Вильгельмом II и многими немецкими офицерами, считался близким к Сухомлинову человеком. В 1911—1912 годах он состоял при военном министре, выполняя особые поручения, связанные с вопросами проверки надежности (политической, моральной и т. д.) офицеров. В частности, по поручению Сухомлинова ему пришлось заниматься проверкой анонимки, обвинявшей А. А. Поливанова, помощника военного министра
(с правами его заместителя) в передаче секретной информации послу Австро-Венгрии. Об этом узнал Поливанов, который и так постоянно интриговал против Сухомлинова, опираясь на свое влияние в думских кругах, и прежде всего тесные связи с А. И. Гучковым. Вскоре Гучков инициировал публикацию в газетах нескольких сенсационных статей и своего интервью, в которых уже сам Мясоедов обвинялся в передаче военных тайн австро-венгерскому Генеральному штабу. Скандальная история завершилась дуэлью с Гучковым. Стрелявший первым Мясоедов промахнулся, а Гучков разрядил пистолет в воздух, будто бы сказав — мол, полковник, как шпион, “должен умереть на виселице”!57 Специальное расследование с участием чинов контрразведки никаких обвинений в адрес Мясоедова не подтвердило. Тем не менее он подал в отставку, судился с редакторами газет и добился опровержений. В 1914 году Мясоедов обратился к военному министру с прошением о принятии на действительную службу (Сухомлинов ответил, что не возражает, но оказывать протекцию не стал). В конечном счете Мясоедова приняли “переводчиком”, выполняющим “поручения по разведке”, в штаб 10-й армии, расквартированной в районе, хорошо знакомом ему по прежней службе в Вержболово.

Основанием для преследования Мясоедова послужили показания подпоручика 23-го Низовского пехотного полка Я. П. Колаковского, прибывшего в декабре 1914 года в Петроград из Швеции. Он сообщил, что, попав в плен к немцам, изъявил желание стать шпионом и, получив ряд заданий, был переправлен в Россию. Перечень поручений выглядел абсурдно. Колаковский должен был взорвать мост через Вислу у Варшавы (за вознаграждение 200 тысяч рублей), убить Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (цена вопроса — 1 млн рублей), договориться с комендантом крепости Новогеоргиевск о ее сдаче (также за 1 млн рублей). О Мясоедове он “вспомнил” только через неделю, на третьем допросе. Лейтенант немецкой разведки будто бы посоветовал обратиться в Петрограде к Мясоедову (встретившись с ним в ресторане), у которого можно узнать много ценных для немцев сведений. На следующий день эти показания были “отредактированы” Из них следовало, что немецкие офицеры определенно говорили: “Германский Генеральный штаб уже более 5 лет пользуется шпионскими услугами” Мясоедова. Противоречивые показания подпоручика, которому немцы к тому же с поразительным доверием фактически выдали своего “резидента” в России, не смутил русских контрразведчиков. За Мясоедовым установили наблюдение, пристроили к нему в качестве шофера и секретаря сотрудников контрразведки и следили несколько недель, вплоть до ареста в Ковно 18 февраля 1915 года. Впрочем, никаких серьезных улик добыть так и не удалось.

Тем не менее на закрытом, без участия защитников, военно-полевом суде (по требованию великого князя Николая Николаевича, он должен был “закончить дело быстро и решительно”) Мясоедова признали виновным по трем пунктам. Однако эти обвинения отнюдь не доказывают, что Мясоедов во время войны имел реальные контакты с немцами и передавал секретные сведения. Во-первых, военно-полевой суд, созванный в Варшавской крепости, обвинил полковника в передаче неких секретных сведений агентам иностранных правительств, когда он находился на службе в корпусе жандармов, то есть еще до войны (и в период до 1912 года). При этом доказанных фактов прошлых измен не приводилось! Во-вторых, Мясоедова признали виновным в сборе сведений о дислокации войск 10-й армии. В данном случае фигурировала полученная Мясоедовым официальная справка о расположении войсковых частей, а также показания свидетеля, что полковник в ходе своих передвижений часто задавал вопросы наподобие: “А какая там рота?” Тем не менее из-за отсутствия доказательств фактов передачи собранной информации противнику пришлось снять два пункта обвинения. И, в-третьих, Мясоедов был обвинен в мародерстве, причем на основании собственного признания: осенью 1914 года в покинутом хозяевами имении на территории Восточной Пруссии он взял картины, гравюры, стол, оконные занавески и другие предметы, в том числе… “оленьи рога”! По двум последним пунктам обвинения он и был приговорен к смертной казни через повешение.

Примечательно, что сначала дело Мясоедова рассматривалось в Варшавском окружном суде, но его приговор не был утвержден командующим Северо-Западным фронтом Н. В. Рузским из-за выявившихся противоречий. Николай Николаевич был в гневе, наложил на докладе резолюцию “Все равно повесить!” и потребовал специально для осуждения Мясоедова учредить военно-полевой суд из штаб-офицеров Варшавской крепости. Незадолго до суда Янушкевич откровенно писал Сухомлинову, что с делом Мясоедова необходимо на днях покончить “для успокоения общественного мнения” перед Пасхой! В июне—июле 1915 года состоялось еще два суда над различными людьми, имевшими какие-либо связи с Мясоедовым (среди них была и его жена Клара), а также, что имело особое значение, с Сухомлиновым. Большинство подсудимых было казнено.

Военные власти таким образом пытались убедить общественность в наличии мощной шпионской организации, нити которой тянутся наверх — вплоть до фигуры военного министра! Как отмечал известный в русской эмиграции военный историк А. А. Керсновский, Николай Николаевич умело воспользовался массовым настроением — “видеть всюду „германских шпионов“ и „темные силы“” — “для переложения ответственности на козла отпущения”: “Ростопчин в 1812 году натравил Москву на купеческого сына Верещагина. Великий князь решил натравить общественное мнение России на полковника Мясоедова. В несуществовавшем „преступлении“ можно было обвинить с таким же успехом любого офицера, любого прохожего, но в данном случае важен был именно Мясоедов. Он слыл за ставленника Сухомлинова — и великий князь рассчитывал свести личные счеты со своим злейшим врагом, пристегнув его имя к скандальной истории. Обвинять прямо Сухомлинова он не мог — это должна была сделать стоустая молва”58.

Автор сфабрикованного “дела Мясоедова” генерал М. Д. Бонч-Бруевич (брат будущего управляющего делами Совнаркома) вскоре получил повышение. Николай Николаевич, назначив М. Д. Бонч-Бруевича начальником штаба 6-й армии, располагающейся в окрестностях Петрограда, напутствовал: “Вы едете в осиное гнездо германского шпионажа <…> одно Царское Село чего стоит <…>. Кстати, обратите внимание на немецких пасторов, торчащих в Царском Селе. Думаю, что все они работают на немецкую разведку”59. Среди особо выдающихся достижений Бонч-Бруевича станет преследование фирмы “Зингер”. Контрразведчикам мерещилось, что многочисленные представительства и торговые агенты известной компании являются замаскированными шпионами, а продажа швейных машинок в кредит — “закабалением русского народа”…

Некоторые современники изначально не верили в виновность Мясоедова. “Чтобы выгородить себя, военное командование свалило вину в своих неудачах на инсценированную им измену”, хотя, конечно, “мародерством Мясоедова нельзя было объяснить наших неудач”, — отмечал В. Б. Лопухин. “Повесить человека повесили. Но убежденности в его измене не было”60. Высказывались предположения, что “дело Мясоедова” всячески использовалось и популяризировалось действительными немецкими агентами: “В сознании темной солдатской среды страдания отхода, 1915 год, вследствие всем известного факта измены Мясоедова, рисуются в виде измены командного состава, а германские агенты в тылу всячески поддерживали и развивали эту версию, раздувая недоверие к командному составу в ненависть ко всему офицерству”61. Более того, нельзя исключать, что само дело — следствие провокации германской разведки! Очевидец суда над Мясоедовым, признававший впоследствии, что “дело производило впечатление подтасовки”, вспоминал об атмосфере в армии и в обществе, все более нагнетавшейся по мере военных неудач: “И опять проклятое слово „измена“ пронеслось по всей России. По всем углам зашептали, передавая „чудовищные“ новости о каких-то шпионах, заседающих чуть ли не в штабах главнокомандующих, летающих на аэропланах и имеющих всюду свои радиостанции. Общественное мнение требовало наказания „шпионов“, и, если их не могли найти, их надо было выдумать”62.

И в конечном счете известия о “деле Мясоедова” произвели в обществе гораздо больший эффект, чем, очевидно, ожидали его организаторы. Именно в это время беспрецедентно обострились проблемы со снабжением русской армии оружием и боеприпасами, в чем усматривали причины масштабного отступления весны—лета 1915 года. В конце мая в Москве вспыхнули антинемецкие беспорядки, которые, при бездействии полиции, переросли в настоящий погром магазинов, частных квартир и даже приобрели антиправительственный характер. Пришлось задействовать войска. По официальной версии властей, это был “взрыв оскорбленного народного чувства — буйного, разнузданного, но все же в основе своей имеющего нечто от патриотизма”63. Для успокоения публики по требованию московского генерал-губернатора был арестован председатель Общества фабрикантов и заводчиков Московского района Ю. П. Гужон, подозревавшийся в прогерманских симпатиях (несмотря на свое французское гражданство)64. Общественная кампания против Сухомлинова усиливалась. На совещании в Ставке, когда под давлением Николая Николаевича и председателя Думы Родзянко Николай II принял решение о создании Особого совещания по обороне с участием общественности (депутатов, промышленников), Сухомлинов с радостью отнесся к этим планам — чтобы хоть с кем-то разделить ответственность за нехватку снарядов!

Впрочем, уже вскоре, 11 июня, Сухомлинов был снят с должности министра и начала работу специально созданная Верховная комиссия для расследования причин недостатка воинского снабжения армии. Впоследствии Сухомлинов утверждал, что, стремясь сделать его основным виновником всех бед, Николай Николаевич — главный инициатор интриги — пытался “спасти свою славу полководца” (его “стратегические эксперименты стоили нам трех армий”). Поливанов обвинялся Сухомлиновым в сведении личных счетов, а Гучков и Родзянко — в преследовании своих политических интересов. И, как считал Сухомлинов, именно для его “свержения” было затеяно “дело Мясоедова”65.

“Хотя о деяниях Сухомлинова много говорили и из уст в уста передавались самые ужасные подробности <…>, подтвердились худшие предположения”, — реагировали “Биржевые ведомости” на известие об аресте 20 апреля 1916 года бывшего военного министра. Помимо обвинений во всевозможных злоупотреблениях корыстного свойства (в том числе фигурировали факты получения взяток за размещение военных заказов на определенных заводах), в обвинительном акте значилась ст. 108 — “государственная измена”!66 Министр двора барон В. Б. Фредерикс утверждал, что суд над Сухомлиновым подорвет престиж власти, поскольку “разрастется в суд над правительством”, а через Думу “в чудовищных размерах разольется на улицу и проникнет в совершенно искаженном виде в народ и армию, пятная все, что ненавистно народу”67. Лидеры союзных государств также недоумевали: “Ну и храброе у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра”68. Однако в то время фигура Сухомлинова оказывалась настолько одиозной для общественного мнения, что его решили безоговорочно принести в жертву. К тому же набиравшая обороты кампания по поиску “национальных изменников” выдвигала и новых “героев”…

“Глупость или измена?”

В последний год существования царской России стиль политических выступлений элиты (от социалистов до части правых националистов) определялся прежде всего фантомами борьбы с “изменой”, “темными силами”, “немецким засильем”. Развязанная властью кампания изобличения “шпионов”, призванная направить в это русло общественное недовольство поражениями на фронте, плохим обеспечением армии, хозяйственной разрухой в тылу, окончательно вышла из-под контроля. “Реальные политики”, не считая возможным игнорировать популярные слухи на тему “внутреннего врага”, сделали ее ключевой. Лидеры Прогрессивного блока, объединившего в августе 1915 года большинство депутатов Государственной думы, искренне полагали, что выполняют свой “патриотический долг”. Критика правительства, не способного привести страну к победе над внешним врагом, должна заставить власть предпринять реальные шаги по организации “национальной обороны”. Более того, оппозиция срывает коварный замысел “немецкой партии” и “придворной камарильи” заключить сепаратный мир с Германией — мол, подобное “национальное предательство” может привести страну к революции…

“На фронте развивалась сумасшедшая „шпиономания“, от которой мутились головы и в Государственной думе, — признавал известный правый депутат Думы В. В. Шульгин. — Разумеется, шпиономания — это отвратительная и неимоверно глупая зараза. Я лично не верю ни в какие „измены“, а „борьбу с немецким засильем“ считаю дурацко-опасным занятием. Я пробовал бороться с этим и даже в печати указал, что, „поджигая бикфордов шнур, надо помнить, что у тебя на другом конце“ <…>. Но все же нельзя с этим не считаться, когда все помешались на этом, когда последние неудачи на фронте приписывают тому, что некоторые генералы носят немецкие фамилии <…>. Измена… Это ужасное слово бродит в армии и в тылу <…>. Началось это еще с Мясоедова,
а теперь кого только не обвиняют? Вплоть до самых верхов бежит это слово,
и рыщут даже вокруг Двора добровольные ищейки”69.

Политики неумолимо становились все “решительнее” в использовании “компроматов” — слухов и неких подозрений “измены”. Во время доклада государю 30 мая 1915 года М. В. Родзянко с полной убежденностью говорил: в армии “ненавидят” Сухомлинова, в том числе в связи с “делом Мясоедова”, что в итоге вредит обороне страны70. Милюков, констатируя в Думе 19 июля 1915 года, что слухи “забираются высоко и никого не щадят”, представлял это в качестве тревожного для власти сигнала: “Как бы нелепы и фантастичны ни были подчас те формы, которые эти слухи принимают, в основе их лежит здоровое чувство народного самосохранения”. Лидер кадетов пока еще старался говорить не об “измене”, а о “господстве частных интересов над общественными” — особенно при распределении заказов в военном ведомстве за взятки; уход Сухомлинова “есть молчаливое признание, что наши обвинения были правильны”71. Октябрист Л. В. Половцев, считая невозможным удовлетвориться просто отстранением от должности военного министра, 10 февраля 1916 года
в Думе прямо предъявил претензии к верховной власти по поводу безнаказанности уличенного в измене Сухомлинова: “А тот злодей, который обманул всех лживыми уверениями о кажущейся готовности нашей к страшной борьбе, который сорвал с чела армии ее лавровые венки и растоптал их в грязь лихоимства и предательства, который грудью стал между карающим мечом закона и изменником Мясоедовым <...>. Министр головой ручался за Мясоедова, Мясоедов казнен, где же голова его поручителя? На плечах, украшенных вензелями (Бурные рукоплескания и голоса : браво)”72.

Все более резко звучала в выступлениях политиков тема борьбы с “немецким засильем”, причем главным воплощением этого явления однозначно представлялся Б. В. Штюрмер, назначенный премьер-министром в январе 1916 года (затем он возглавил также МВД и МИД). В. М. Пуришкевич в одной из самых ярких речей 12 февраля 1916 года, введя в оборот ставшее крылатым выражение “министерская чехарда”, направил главный удар на Штюрмера. Он заявлял о наличии могущественных “темных сил”, окружающих Верховную власть (“всякого рода Отрепьевых и отрепьев”), о “росте немецкого засилья и, скажу, подпольного влияния”73. Националисту Пуришкевичу вторил А. И. Гучков, обращаясь в августе 1916 года к начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву с письмом, получившим широкую известность. Гучков объяснял “изменой” “хаос многовластия, в результате безвластья, которые водворились в деле снабжения за последнее время”, и то, что Особое совещание по обороне не имеет реального влияния. “Власть возглавляется
г. Штюрмером, у которого (и в армии и в народе) прочная репутация если не готового уже предателя, то готового предать”, — подчеркивал Гучков. “В руках этого человека ход дипломатических сношений в настоящем и исход мирных переговоров в будущем, а следовательно, и вся наша будущность”74.

“Изменническими” действиями “верхов”, собирающихся привести Россию к заключению “сепаратного мира”, объяснялись первопричины военных и хозяйственных неудач. В распространенном накануне ноябрьской (1916 года) сессии Думы письме Главноуполномоченного Всероссийского Земского союза князя Г. Е. Львова к М. В. Родзянко сами по себе слухи об “измене” выдавались за доказательство, что “открыто подозреваемое в зависимости от темных и враждебных России влияний” правительство “не может управлять страной и ведет ее по пути гибели и позора”. “Мучительные страшные подозрения, зловещие слухи о предательстве и измене, о тайных силах, работающих в пользу Германии и стремящихся путем разрушения народного единства и сеяния розни подготовить почву для позорного мира, перешли ныне в ясное сознание, что вражеская рука тайно влияет на направление хода наших государственных дел”75, — писал князь Львов, считавшийся прежде одним из наиболее умеренных и корректных либеральных деятелей. В качестве знакового события,
укреплявшего веру в возможность заключения “сепаратного мира”, была воспринята общественностью отставка С. Д. Сазонова. Не проходили бесследно для настроения лидеров думской оппозиции и сведения о попытках сторонников “сепаратного мира” поссорить верховную власть с союзниками. Как вспоминала супруга председателя Думы А. Н. Родзянко, “послы Франции и Англии жаловались Мише, что их принимают с трудом, и Германия через А. Ф. (Александру Федоровну. — И. А .) восстанавливает царя против союзников”76.

С происками “темных сил” и угрозой “сепаратного мира” оппозиция связывала назначение в сентябре 1916 года управляющим Министерством внутренних дел А. Д. Протопопова — товарища председателя Думы и одного из активистов Прогрессивного блока. Назначая Протопопова на один из ключевых министерских постов, Николай II рассчитывал сделать политический реверанс думскому большинству. Тем более что и Родзянко в июне 1916 года называл царю Протопопова как одного из приемлемых для общественности выдвиженцев во власть. И первоначально “призвание” Протопопова было воспринято сочувственно в думских либеральных кругах, а московский деловой мир отреагировал повышением курса ценных бумаг, особенно металлургических и нефтяных компаний. Но вместо “эры примирения правительства и общества” лидеры оппозиции вскоре развернули кампанию травли нового главы МВД. Главным мотивом стало стремление вождей Прогрессивного блока отмежеваться от коллеги, который, нарушив обет “властебоязни”, пошел на сотрудничество с царским режимом и создал опасный для политики оппозиции прецедент. Однако и в публичных выступлениях, и даже в частных беседах с самим Протопоповым (неудачей завершилась попытка объясниться с активистами блока на квартире Родзянко 19 октября 1916 года) в ход пускались слухи об “измене” и “темных силах”. “Мы не знаем, каким образом вы назначены, — говорил кадет А. И. Шингарев. — Слухи указывают на участие в этом деле Распутина; затем вы вступили в М<инистер>ство, главой которого является Штюрмер — человек с определенной репутацией предателя <...>. В ваше назначение освобожден и другой предатель — Сухомлинов (после пятимесячного заключения в Петропавловской крепости он был освобожден под домашний арест. — И. А. ), и вы заняли место человека, который удален за то, что не захотел этого сделать <...>. При вас же освободили Ман<асевича>-Мануйлова, личного секретаря Штюрмера, о котором ходят самые темные слухи...”77

Накануне думской сессии, открывавшейся 1 ноября 1916 года, лидеры оппозиции решили пойти ва-банк. Ставка была сделана на беспрецедентные по резкости разоблачения “темных сил”, усиленные мощной патриотической риторикой. Как цинично формулировал А. И. Шингарев, “если есть злая воля, в которую верит страна, которая с дьявольской ловкостью готовит обстановку сепаратного мира, — надо в это ударить. Надо сказать это стране, назвав это действие изменой. Она (Дума. — И. А. ) скажет, где опасность,
и будет звать к победе. Это вызовет удовлетворение <...>. Мы пойдем навстречу собственным словам и мыслям народа и попадем в самое больное место!”78 Лидер и идеолог Прогрессивного блока Милюков, склоняясь к необходимости обострить позицию думского большинства по отношению к власти, боялся, что кадеты упустят политическую инициативу. Обосновывая политическую “смелость”, Милюков призывал думать о предстоящей избирательной кампании: “Жизни этой Думе остался всего один год, и у этой Думы остается в распоряжении только одна сессия, чтобы показать, что она такое. Как она себя покажет в эту сессию и с чем она явится перед лицом своих избирателей. Ответом же будет 5-я Дума”79. Оказали влияние и делегаты
собравшейся 22—24 октября конференции кадетской партии, особенно приехавшие из провинции. Они добились признания целесообразным развернуть мощную атаку на власть под популярным лозунгом устранения “темных сил”, символизируемых Штюрмером и Протопоповым80.

“Историческим” сразу окрестили заседание Думы 1 ноября 1916 года. Первым делом депутаты приняли жесткую декларацию Прогрессивного блока с требованием отставки деятелей, пребывание которых у власти “грозит опасностью успешному ходу нашей национальной борьбы”. Программная же речь Милюкова, в которой он неоднократно повторял вопрос “Что это — глупость или измена?”, вызвала колоссальный общественный резонанс. “Не было министерства и штаба в тылу и на фронте, в котором не переписывались бы эти речи, разлетавшиеся по стране в миллионах экземпляров, — с удовлетворением констатировал лидер кадетов. — Этот громадный отзвук сам по себе превращал парламентское слово в штурмовой сигнал и являлся красноречивым показателем настроения, охватившего всю страну. Теперь у этого настроения был лозунг, и общественное мнение единодушно признало 1 ноября 1916 г. началом русской революции”81. Речи Милюкова и других ораторов, произнесенные с думской трибуны, пользующейся огромным доверием в обществе, придавали дополнительную убедительность слухам об “измене”. “Эти слова (“глупость или измена?” — И. А. ) били как молотом по голове, ибо они формулировали как раз то страшное, что всех мучило, — вспоминал Оболенский. — Я возвращался с этого заседания Думы с чувством одержанной победы. Беспощадные слова, сказанные откровенно, перед всей Россией, восприняли как смертельно опасное оружие, вонзенное в самое сердце врага”82. Шульгин констатировал: “Речь Милюкова была грубовата, но сильная. А главное, она совершенно соответствует настроению России. Если бы каким-нибудь чудом можно было вместить в этот белый зал Таврического дворца всю страну и Милюков повторил бы перед этим многомиллионным морем свою речь, то рукоплескания, которыми его приветствовали бы, заглушили бы ураганный огонь „150 парков снарядов“, изготовленных генералом Маниковским по „приказу“ Особого совещания”. Тем не менее, отмечал Шульгин, “факты измены” были не очень убедительны!83

И действительно, важнейшая, долго готовившаяся речь Милюкова не содержала никаких “доказательств измены”. Впоследствии он признавал, что практически единственной основой для “разоблачений” были настроения в политических и дипломатических кругах союзных стран, где внешнеполитическая деятельность Штюрмера производила “удручающее” впечатление, — лидер кадетов наблюдал их во время визита в Европу в составе парламентской делегации84. Помимо слухов Милюков опирался на сведения из швейцарской социал-демократической газеты о германских мирных предложениях, якобы направленных Штюрмеру. Пригодились также прочитанные по-немецки цитаты из австрийской газеты, где имя “молодой императрицы” упоминалось в связи со слухами о существовании “прогерманской партии”, — это могло восприниматься как прямое обвинение Александры Федоровны в “измене”.

Безответственность громких обвинений, бросавшихся с думской трибуны, — характерная черта психологии политиков, оказывавших огромное влияние на массовое сознание накануне Февральской революции. Многие “звездные” ораторы впоследствии (в показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства и особенно в эмигрантских воспоминаниях) будут подчеркивать весьма характерное обстоятельство. Оказывается, ни у кого из них не было, по сути, достоверных данных об “изменах” высокопоставленных сановников, не говоря уже о государе и государыне (допускалось разве что присутствие “темных личностей” в окружении министров, а также рядом с Распутиным). Пытаясь снять часть ответственности за использование мифов на тему “внутреннего врага”, политики фактически лишь подтверждали: слухи, циркулировавшие накануне Февраля 1917-го, сыграли, не в последнюю очередь, роковую роль для самодержавия…

А тогда, в последние предреволюционные месяцы, лидеры оппозиции полагали, что им ни в коем случае нельзя ослаблять “бурю и натиск”. Увольнение премьера Штюрмера государем могло создать, по словам Милюкова, “впечатление полной победы Думы”. Казалось, что впервые, “явочным порядком”, верховная власть склонилась к признанию канонического для либералов принципа “ответственного министерства”: вотум недоверия привел к отставке главы правительства. Однако назначенный председателем правительства А. Ф. Трепов, причислявшийся к группе достаточно либеральных бюрократов, Думой был освистан! В сложнейший для страны момент парламентское большинство было явно не готово к сотрудничеству с властью, к поиску хоть какого-то взаимопонимания. Отмечая, что благодаря отставке Штюрмера “страна признала нас своими вождями”, Милюков предостерегал о недопустимости для авторитета Думы останавливаться. Лидер пугал с думской трибуны коллег тем, что в противном случае пойдет “волна разочарования и недоверия к нашим силам”: “Наша победа не довершена, наша цель не достигнута, и это нужно громко признать”85.

Между тем в среде либеральной интеллигенции укреплялось предчувствие, что надвигается “что-то грозное” и перед этим бессильна и власть, и оппозиция, и Дума. Чрезмерной сосредоточенностью оппозиции на “устранении помех победоносному окончанию войны” И. В. Гессен объяснял причину того, что “хотя воздух насыщен был предчувствиями и предсказаниями революции, с каждым днем она рисовалась воображению все более неизбежной, никто не распознал ее лица”86. При этом у общественности, пережившей и “патриотическое воодушевление”, и “патриотическую тревогу”, и увлечение борьбой с “национальной изменой”, колебалась вера в самый священный догмат — о спасительной необходимости “работы на оборону”. В. А. Оболенский характеризует это настроение как “ощущение все растущей тревоги, порой доходившей до отчаяния и усугубляющейся сознанием какой-то фатальности приближающейся грозы, предотвратить которую уже нельзя”. “В возможность победы на фронте уже никто не верил. Одна надежда осталась на союзников... — признавал Оболенский. — Мы еще считали своим долгом говорить какие-то бодрые слова, ибо отдали войне слишком много душевных сил, чтобы отказаться от столь пошло звучавшего теперь лозунга — „война до победного конца“, но это было уже с нашей стороны лицемерием. Даже самым близким людям мало кто решался выдать свои сомнения относительно исхода войны, но ни прежней веры, ни патриотической энергии в обществе уже не чувствовалось”87. “С каждым днем становилось яснее, что Россия войну проигрывает, — вспоминал
Ф. И. Шаляпин. — Все чувствовали, что надвигается какая-то гроза, которую никто не решался называть революцией, потому что не вязалось это никак с войной”88.

Слова А. Ф. Керенского, лидера фракции “трудовиков”, прозвучали в Думе как вызов. “Я, гг., думаю, что это была величайшая ошибка — стремление везде и всюду искать изменников, искать каких-то немецких агентов, свергать отдельных Штюрмеров или Распутиных под влиянием легенды о „темных силах“, легенды об измене, легенды о немецком влиянии, — утверждал Керенский. — У нас, гг., есть гораздо более опасный враг, чем немецкие влияния, чем предательство и измена отдельных лиц. Это система (голоса : верно); это система безответственного деспотизма, система средневековых представлений о государстве не как об европейском современном государстве, а как о вотчине, где есть господин и холопы”. Когда председательствующий попросил оратора пояснить, что он подразумевает, говоря, что “с нарушителями закона есть только один путь борьбы — физического их устранения”, Керенский откровенно заявил: “Я имею в виду то, что совершил Брут во времена Древнего Рима”!89 Это говорилось 14 февраля 1917 года, в день открытия последней сессии Думы. Планировавшиеся на этот день демонстрации рабочих были отменены по настоянию лидеров Прогрессивного блока. Однако, полемизируя с либералами, социалисты предупреждали: революция началась, и, независимо от воли думского большинства, “уже начинает говорить улица”…

Либеральные лидеры оппозиции, на фоне продолжающейся истерии с разоблачением “измен”, не осознавали, что, дискредитируя власть, подрывая остатки доверия к ней, они играют в опаснейшие игры с “призраком революции”. Они предпочитали верить, что только пугают власть и не подталкивают страну к революции. Напротив, по аналогии с мифом о готовности власти заключить “сепаратный мир”, в том числе под предлогом предотвращения революции, оппозиция заявляла накануне Февраля 1917 года: это сам царизм и связанные с ним “темные силы” хотят с помощью полицейских провокаций устроить революционные беспорядки. Волнения будут использованы для установления жесткой диктатуры, расправы с Думой и, разумеется, заключения сепаратного мира с Германией! Столь иезуитский замысел идеально соответствовал психозу “шпиономании” — во всех ее проявлениях. Возможно, кто-то из оппозиционеров и верил в эти фантомы. Но, несомненно, никто из либеральных идеологов и вождей не представлял себе характера предстоящей революции, ее разрушительных масштабов и неуправляемости. До последнего момента они не могли — или не хотели — замечать и ее приближения.

Заложники мифов

27 февраля 1917 года столичная политическая элита испытала глубочайший шок, оказавшись застигнута врасплох стихийными, неподвластными ей событиями. Императорская Россия буквально в считанные часы погибла на глазах растерянных, дезориентированных политиков. Укоренившиеся в менталитете политиков стереотипы “шпиономании” и поиска “национальной измены” сразу наталкивали на мысль… о происках немецких агентов. “Подобные вещи могут делать лишь немцы, наши враги”90, — панически реагировал А. И. Шингарев на известие о взятии восставшими солдатами Главного артиллерийского управления. Изданный Петроградским советом приказ № 1, устанавливающий “революционную дисциплину” в войсках, М. В. Родзянко встретил с возмущением: “Кто это написал? Это они, конечно, мерзавцы. Это прямо для немцев... Предатели... Что теперь будет?”91 На одном из первых заседаний Временного правительства П. Н. Милюков, новоиспеченный глава МИДа, заявлял: “ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли свою роль в числе факторов, содействовавших перевороту”, в чем возмущенный министр юстиции А. Ф. Керенский усмотрел попытку “оклеветать святое дело великой русской революции”92. Военный и морской министр А. И. Гучков просил Родзянко удалить из аппарата Думы двух сотрудников (барона Ферзена и некоего Гесса), поскольку “их немецкое происхождение вызывает сомнение русских людей в их преданности русскому делу” — “дабы не возбуждать напрасно тревожные настроения в войсках”93. В обращениях же к солдатам Гучков традиционно призывал бороться со “шпиономанией”: “Не слушайтесь сеющих рознь. Много немецких шпионов, скрываясь под серой солдатской шинелью, мутят и волнуют вашу среду”94.

В духе оппозиционных идеологем на тему “измены” революция объявлялась “национальной”. Создавались мифы, что “великая”, “славная” революция — это реакция народа на военные неудачи царизма и его неспособность организовать “работу на оборону”, на слухи о “предательстве” правящих верхов, готовивших сепаратный мир. Оправдывая свержение самодержавия как вынужденный “акт национальной самозащиты”, политики превозносили силу “патриотического духа” народа, уверяли, что теперь принципиально изменяется смысл войны и демократическая Россия в союзе с ведущими демократическими государствами ведет “войну за Свободу”.

Естественно, традиции “шпиономании” весьма колоритно интерпретировались в массовой смеховой культуре, особенно в первые недели “карнавала Свободной России”. Например, с учетом новейшей политической конъюнктуры новый смысл приобретала такая привычная народная игрушка, как “тещин язык”: “Штюрмеров язык, / Длинен да велик, / Покоя не знает, / Про все немцам болтает”. Надувной шарик именовался “старым режимом”: “Надувается простым ртом и одной губой, а лопается с ба-а-льшим шумом!” Ярлык “изменника” сопутствовал сатирическому образу Сухомлинова: “Он вел войну по-рыцарски, то есть вполне откровенно. Никаких секретов, никаких тайн! Немцы, кажется, хорошо платили за откровенность”. В одном из анекдотов Верховный главнокомандующий Николай Николаевич на вопрос приехавшего на фронт Николая II “Далеко ли немцы?” отвечает, указывая на стоящего рядом с государем министра двора барона В. Б. Фредерикса: “В двух шагах!” В общем, лубочная “картина мира” — применительно к недавнему прошлому — хорошо вписывалась в мифологию “глупости или измены”:

На Руси в почете немцы,

Правят Русью иноземцы…

Всюду вылезли шпионы —

Имена им легионы!

Сложнее было с сегодняшними реалиями, требовавшими срочного (не дожидаясь созыва заветного “хозяина земли русской” — Учредительного собрания) решения многих важнейших для страны проблем. Недостаточно было одних лишь красивых идеологических мифов, складывавшихся в умах политиков и внушавшихся “гражданам Свободной России” с помощью потоков однообразной политической риторики (с плохо усваиваемыми установками и просто быстро “надоедающей”).

Мифы о “патриотизме свободного народа”, явная переоценка его готовности воевать “до победного конца” политиками, оказавшимися у власти, играли роковую роль.

“Усталость” от трех лет войны и нежелание продолжать ее во имя каких-то новых идей оборачивались массовым дезертирством, падением дисциплины в действующей армии. Правящая элита реагировала на это еще большей пропагандистской активностью. Провал летнего наступления русской армии свидетельствовал: в сложившейся ситуации Россия неспособна полноценно участвовать в войне. Однако ничего не было сделано, чтобы найти достойную и приемлемую для союзников форму выхода России из войны. Идеологема “революция ради победы”, вытекавшая из дофевральской “патриотической риторики” оппозиции, оказывалась теперь фикцией. В. Д. Набоков считал принципиальной ошибкой “неправильное понимание того значения, которое война имела в качестве фактора революции, и нежелание считаться со всеми последствиями, которые революция должна была иметь в отношении войны”. Одна из основных причин революции — утомление войной и нежелание ее продолжать. “Если бы в первые же недели было ясно осознано, что для России война безнадежно кончена и что все попытки продолжать ее ни к чему не приведут <…> катастрофу, быть может, удалось бы предотвратить, — отмечал Набоков. — Я глубоко убежден, что сколько-нибудь успешное ведение войны было просто несовместимо с теми задачами, которые революция поставила внутри страны, и с теми условиями, в которых эти задачи приходилось осуществлять”95.

Но демократическая правящая элита предпочитала уповать на привычные политико-психологические модели поведения и пропагандистские стереотипы, во многом повторяя печальный опыт своих предшественников.

К примеру, политической близорукостью оказался расчет, что с большевизмом в России можно покончить, дискредитировав Ленина и его соратников как “немецких шпионов” (мол, не случайно под видом “интернационализма” они выступают против “империалистической войны” и борьбы России “за Босфор и Дарданеллы”!). Власть надеялась, что, если навесить на большевизм ярлык “национальной измены”, из-под него чудесным образом будет выбита социально-психологическая почва. При этом предполагалось, что можно и далее затягивать решение острейших, волнующих народные массы вопросов!

Был спровоцирован и новый вариант “дела Мясоедова”, возможно даже более грандиозного по своим последствиям (с точки зрения ущерба для авторитета власти, обеспечения ее собственной безопасности и т. д.). Обвинив в “измене” Верховного главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова, а затем “ликвидировав” “контрреволюционный мятеж”, Керенский и его ближайшие соратники одержали поистине пиррову победу. Политическая (и даже психологическая) ситуация в стране существенно изменилась. Вместо столь необходимой консолидации умеренных политических сил от Временного правительства отвернулись многие либеральные круги, крупный бизнес, влиятельная часть военной верхушки, что в конечном счете облегчило большевикам приход к власти.

Продолжая исторические параллели, можно вспомнить воскресшую после Февраля 1917-го безудержную “министерскую чехарду” (сменилось четыре состава Временного правительства за восемь месяцев!). И нежелание “выдвинутых революцией” политиков, объявивших о присвоении Временным правительством “всей полноты власти”, опираться на парламент (в дни Февральского переворота Дума была фактически досрочно упразднена). Очевиден и политический вакуум, а также отсутствие у Временного правительства надежной вооруженной силы, способной противостоять даже не массовому стихийному восстанию (как в Феврале 1917-го), а заранее запланированным и не слишком секретным действиям небольших отрядов “штурмовиков”-красногвардейцев…

Пожалуй, успешно завершился лишь один “проект”, имевший принципиальное значение для политиков, которые пришли к власти под знаком мифов “шпиономании”. В сентябре 1917 года был приговорен к бессрочной каторге Сухомлинов. Бывшего министра, в числе прочего, признали виновным в передаче секретных сведений Мясоедову — “заведомо для него состоявшему агентом Германии”. “Преступления” эти относятся к 1911—1912 годам, когда Мясоедов не являлся осужденным, а все прозвучавшие в газетных публикациях подозрения по итогам проверок были опровергнуты! Тем не менее обвинения, использовавшиеся лидерами оппозиции в большой политической игре, оказались как бы “узаконены” — “для истории”. Впрочем, никакого практического значения это уже не имело — прежде всего для самих “разоблачителей”. Судьба же Сухомлинова сложилась относительно благополучно. Семидесятилетний
генерал, осужденный одним свергнутым режимом за преступления на службе у другого, не представлял особой ценности для большевиков. 1 мая 1918 года Сухомлинов был освобожден. Наступало время других “шпионов” и “врагов народа”…

4 Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. М., 2006. С. 260—261.

5 Редигер А. Ф. История моей жизни. Т. 1. М., 1999. С. 277.

11 Шидловский С. И. Воспоминания. Ч. 2. Берлин, 1923. С.14.

15 Оболенский В. А . Моя жизнь, мои современники. Paris, 1988. С. 258— 459.

23 Огонек. 1914. № 35.

24 Гиппиус З. Н. Стихотворения. Живые лица. М., 1991. С. 154—155.

25 Гиппиус З. Н. Дневники. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 33.

28 ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. № 765. Л. 283.

34 Цит по: Милюков П. Н . Тактика фракции народной свободы во время войны. Пг., 1914. С. 6.

35 Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. Сессия III. Пг., 1915. Стб. 51—52.

36 Милюков П. Н . Воспоминания. М., 1991. С. 384—387, 390.

37 Там же. С. 391—393.

39 Гиппиус З. Н. Дневники... С. 30, 33.

40 Станкевич В. Б . Воспоминания. 1914—1920 годы. Берлин, 1920. С. 18—19.

41 Чуковский К. И. Дневник. 1901—1969: В 2 т. Т.1: Дневник. 1901—1929. М., 2003. С. 78.

42 Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту (Заговоры перед революцией 1917 г.). Париж, 1979. С. 11, 13, 15.

43 Шацилло К. Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне: Генералы и политика. М., 2000. С. 337—340, 345—352.

44 Шидловский С. И. Указ. соч. С. 21.

45 Тыркова А. Федор Измайлович Родичев // Новый журнал. Кн. 38. 1954. С. 222.

46 Падение царского режима. М., Л., 1926. Т. VI. С. 256.

47 РГИА. Ф. 1571. Оп.1. Л. 3—4 об.

48 Хрущов А . Андрей Иванович Шингарев: Его жизнь и деятельность. М., 1918. С. 69.

49 Гиппиус З. Н. Дневники... С. 48.

50 См., например: Войтинский В. С. Крестьянин, рабочий и солдат. Пг., 1917. С. 10.

51 Верховский А. И. Россия на Голгофе (Из походного дневника 1914—1918 г.). Пг., 1918. С. 34.

52 Данилов Ю. Н. Указ. соч. С. 273—274.

53 Резанов А. С. Немецкое шпионство. (Книга составлена по данным судебной практики и другим источникам.) Изд. 3-е. Пг, 1915. С. 227.

54 Там же. С. 33.

55 Немецкие шпионы. М., 1914. С. 12—17, 22—23.

56 См.: Шацилло К. Ф. “Дело” полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 2; Катков Г. М. Февральская революция. М., 2006. С. 141—155;

57 Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 99.

58 Керсновский А. А. История русской армии. Т. 3. 1881—1915 гг. М., 1994. С. 262.

59 Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. М., 1964. С. 67—68.

60 ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. Д. 765. Л. 298.

61 Верховский А. И. Указ. соч. С. 64—65.

62 Б. Б-аго. Суд над Мясоедовым (Впечатления очевидца) // Архив русской революции. Т. 14. Берлин, 1924. С. 135, 147.

63 Данилов Ю. Н. Указ. соч. С. 279.

64 См: Кирьянов Ю. И. “Майские беспорядки” 1915 г. в Москве // Вопросы истории. 1993. № 12. С. 137—150.

65 Сухомлинов В. А . Воспоминания. Мемуары. Минск, 2005. С. 348—349, 361—365.

67 Шацилло К. Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 342.

68 Мельгунов С. П. Указ. соч. С. 72.

69 Шульгин В. В. Дни. 1920. М., 1989. С. 117, 127.

70 Родзянко М. В. Крушение империи [Репринтное издание]. Харьков, 1990. С. 117.

71 Государственная дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. Сессия IV. Пг., 1915. Стб. 99—101.

72 Там же. Стб. 1292.

73 Там же. Стб. 1502—1503.

74 РГИА. Ф. 32. Оп. 1. Д. 171. Л. 4—5.

75 РГИА. Ф. 1623. Оп. 1. Д. 448. Л. 1—2.

76 К истории последних дней царского режима (1916—1917 гг.) // Красный архив. 1926. Т. 1(14). С. 241—242.

77 Блок А. А. Последние дни императорской власти. Пб., 1921. С. 145.

78 Прогрессивный блок в 1915—1917 гг. // Красный архив. 1932. Т.1—2 (50—51). С. 92.

79 РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 446. Л. 269.

80 См.: Кризис самодержавия в России 1895—1917. Л., 1984. С. 614—615.

81 Милюков П. Н. История Второй русской революции. Т. I. Вып. I. София, 1921. С. 34.

82 Оболенский В. А. Указ. соч. С. 502.

83 Шульгин В. В. Указ. соч. С. 130—131.

84 Падение царского режима. Т. VI. С. 343—345.

85 Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия V. Пг.,1916. Стб. 1173.

86 Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет // Архив русской революции. Т. 22. Берлин, 1937. С. 354—355.

87 Оболенский В. А. Указ. соч. С. 503.

88 Шаляпин Ф. И. Маска и душа. М., 1990. С. 152.

89 Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия V. Стб. 1353.

90 Скобелев М. 25 февраля — 3 марта (воспоминания бывшего члена с.-д. фракции Государственной думы) // Вечерняя Москва. 1927. 12 марта.

91 Шульгин В. В. Указ. соч. С. 217.

92 Набоков В. Временное правительство // Архив русской революции. Т. I. Берлин, 1921. С. 22—23.

93 РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 1169. Л. 2—3об.

94 Авдеев Н. Революция 1917 г. (хроника событий). Т. 1. Январь—апрель. М.; Пг., 1923. С. 79.

95 Набоков В. Указ. соч. С. 41.

Патриотическое помешательство
Война в 1914 году «теснее связала государя и народ», вместо того, чтобы вызвать революцию

В августе 1914 года жители европейских стран записывались добровольцами в армию и отправлялись на фронт, без преувеличения, как на праздник — полные энтузиазма, под звуки бравурных маршей, в атмосфере всеобщего ликования и под воздушные поцелуи восторженных дам. Лишь спустя месяцы самые прогрессивные мыслители задумаются о смысле происходящей бойни, и лишь годы спустя осознают масштабы трагедии.

~~~~~~~~~~~

Солдаты Германской империи покидают гарнизон. Август 1914

Именно в Первую мировую, например, Франция и Великобритания понесли самые страшные людские потери за всю свою историю. Именно Первая мировая породила ужасы фашизма и разрушила весь старый миропорядок блестящей европейской цивилизации. Но в августе 1914-го все казалось иначе, и граждане воющих стран были искренне убеждены, что для спасения мира необходимо убить немного «вредных» врагов.

Выход Его Императорского Величества Государя Императора Николая II на балкон Зимнего дворца к народу после молебствия 20-го июля 1914

«Славянское братство»

Война началась как конфликт Австро-Венгрии и Сербского королевства, на защиту которого встала Российская империя. Высочайший манифест российского царя об объявлении войны гласил, что Россия вступает в войну: «…единая по вере и крови с славянскими народами…», и что ей предстоит «…не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение её среди Великих держав…». Шестью днями позже, после объявления России войны Германией, в ее цели добавилось устранение «…вечной угрозы германских держав общему миру и спокойствию…». Ради великой победы народу предлагалось «забыть внутренние распри» и «укрепить теснее единение Царя с Его народом». И в июле 1914 года такое единение действительно было.

Еще до объявления войны в России начались стихийные манифестации в поддержку Сербии, причем не только в столицах, но и в таких провинциальных городах как Калуга или Тула. Царские манифесты печатали все газеты, также они распространялись и в виде уличных объявлений.

Святейший Синод обратился к православным подданным императора с призывом защитить братьев по вере и «постоять за славу Царя, за честь Родины», а также к единению и мужеству в годину испытаний. Пастыри должны были поддерживать в народе любовь к Отечеству. Во всех церквях предписывалось установить особые кружки в пользу Красного Креста.

Воодушевление, с которым русское общество восприняло манифест, поражало иностранцев, даже из числа союзных держав. Французский посол в России Морис Палеолог оставил следующее воспоминание: «…я выхожу на площадь Зимнего дворца, где теснится бесчисленная толпа с флагами, знаменами, иконами, портретами царя. Император появляется на балконе. Мгновенно все опускаются на колени и поют русский гимн.

В эту минуту царь для них действительно самодержец, посланный Богом, военный, политический и религиозный вождь своего народа, неограниченный владыка их душ и тел…».

Российская пресса подробно освещала все происходящие события, повышая и без того зашкаливающий градус патриотизма. Объявлялось священным долгом России защитить славянское единство, о чем, например, ведущая и считавшаяся одной из самых прогрессивных газета «Новое время» писала так: «Мужайся, русский народ! В великий час ты стоишь грудью за весь сонм славянских народов, измученных, задавленных и частью стертых с лица земли тевтонским натиском, который длился уже века», «Старший славянский брат тут, около нее (Сербии. — РП) и прекрасно понимает, кого вызывают на бой насильники. Через голову маленькой Сербии меч поднят на великую Россию».

Английский посол Джордж Бьюкенен восторженно писал: «…В течение этих чудесных первых дней августа Россия казалась совершенно преображенной…вместо того, чтобы вызвать революцию, война теснее связала государя и народ. Рабочие объявили о прекращении забастовок, а различные политические партии оставили в стороне свои разногласия. В чрезвычайной сессии Думы, специально созванной царем, лидеры различных партий наперерыв объявляли правительству о своей поддержке, в которой отказывали ему несколько недель тому назад. Военные кредиты были приняты единогласно, и даже социалисты, воздержавшиеся от голосования, предлагали рабочим защищать свое отечество от неприятеля…».

Для поддержания патриотического духа началось издание огромного числа патриотических брошюр с понятными и громкими названиями: «Немцы-варвары: творимые ими ужасы в наши дни над нашими отцами, [матерями], братьями и сестрами»; «Высокомерный народ немцы: 1242-1914 гг.»; «Священный порыв России на великий подвиг в защиту угнетенных братьев славян» и т.д. Выводы, которые должны были сделать солдаты и крестьяне из этих брошюр, можно найти, например, в конце произведения В.Погосского «Что такое право войны и как немцы его нарушают»: «..с Россией сражается не равный враг, а невероятно сильный и хитрый зверь, для которого нет ничего святого…».

Преданность общему делу отдельные подданные русской империи, представляющие все социальные группы, спешили не только лично от себя, но и от имени целых народов, населявших империю. Например, литовские жители Вильнюса выпустили такое напутственное обращение для отправляющихся на фронт солдат: «...Ныне настал решительный шаг. Мы снова плечо к плечу с русским народом вступаем в упорную и тяжкую борьбу с тевтонским наследием — всепоглощающим германизмом, который теперь, спустя пять веков после нанесенного ему решительного удара, снова поднял голову и снова грозит славянству… Мы верим, что наши зарубежные братья по крови будут освобождены от германского ига и воссоединены с нами, ибо историческая миссия России — быть освободительницей народов».

«Цивилизация против варварства» и «Долг Джентельменов»

Не меньшим был градус патриотизма и во Франции. После того, как 3 августа Германия объявила войну Франции, в газетах начался отчаянный поиск причин агрессии, которые увязывались с «варварским» поведением Австро-Венгрии и Германии в отношении соседей: Сербии, России, Бельгии, Люксембурга. Сразу же началась патриотическая истерия, призывы к всеобщему сплочению перед лицом «вероломного врага», «бестактности» и «хамства». Газета Le Matin за 4 августа вышла с передовицей «Священная война цивилизации против варварства». В ней говорилось: «Отныне сама История свидетельствует, что Германия может существовать лишь путем угнетения слабых. Вперед! Война, которая начинается, это священная война». На следующий день та же газета писала: «Спустя сто двадцать пять лет [имеются ввиду события французской революции 1789 года — Р.П.] день 4 августа 1914 воскресил в памяти прекрасные воспоминания. Вчера, как и век с четвертью назад, все партии, все классы, все Франции объединились для того, что принять жертву и выразить надежду [на победу]».

Живая картина - Антанта. Ученицы Муромской женской гимназии в костюмах стран Антанты. Муром, 1914-16 гг

Патриотизм французов основывался на вере в скорую победу над «варварами» и чувстве культурного превосходства. Яркую картину царивших тогда в Париже настроений дает Илья Эренбург, будущий великий писатель, оказавшийся в июле 1914 в Париже: «…Трудно рассказать, что делалось в те дни. Все, кажется, теряли голову. Магазины позакрывались. Люди шли по мостовой и кричали: «В Берлин! В Берлин!» Это были не юноши, не группы националистов, нет, шли все — старухи, студенты, рабочие, буржуа, шли с флагами, с цветами и, надрываясь, пели «Марсельезу». Весь Париж, оставив дома, кружился по улицам; провожали, прощались, свистели, кричали. Казалось, что человеческая река вышла из берегов, затопила мир…».

Формальным поводом для вступления в войну Великобритании стало нарушение Германией нейтралитета Бельгии, гарантом которого и являлась империя, над которой, как с гордостью говорили англичане, никогда не заходит солнце. Риторика газет была выстроена в ключе «долга и чести», так как страна не могла остаться в стороне от конфликта, не нарушив свои предыдущие дипломатические договоренности. Нападение Германии на Бельгию, стремившуюся сохранить свой нейтралитет до последнего, позволило английской прессе выставить немцев преступниками, остановить которых является обязанностью порядочного человека. The Times от 5 августа писала: «…мы отказываемся стоять в стороне и просто наблюдать за тем, как на наших глазах совершается самое злобное преступление в истории...сегодня мы обнажаем свой меч, ради того же, ради чего обнажали его против Филиппа II [испанский король, чей флот «Непобедимая Армада» был потоплена англичанами в 1588 году — Р.П.], Людовика XIV [французский король эпохи победоносной для англичан Войны за испанское наследство 1701-1714 — Р.П.] и Наполеона, - ради права и славы…».

«Дух 1914-го» или Августовское Переживание

Невероятный всплеск патриотизма и всеобщего воодушевления наблюдался в те дни и в Германии, причем позже он стал рассматриваться как историками, так и пропагандистами как особый социо-культурный феномен, получивший название «Дух 1914 года». Еще до начала войны немецкая пресса изображала Германию как добрую и миролюбивую страну, находящуюся в опасности из-за агрессивных и вооруженных до зубов соседей. Вера в свою невиновность была свойственна даже военным. Создатель стратегического наступательного плана Германской Империи на случай войны Альфред фон Шлиффен писал, что в центре Европы «стоят незащищенные Германия и Австрия, а вокруг них расположены за рвами и валами остальные державы... Существует настойчивое стремление соединить эти державы для совместного нападения на срединные государства». Офицер Российской империи и будущий президент Финляндии Карл Маннергейм писал, что «…можно было наблюдать, как в обществе нарастает военный психоз, который находил все более открытое выражение в неприязненном отношении к гостям из России…».

Военный эшелон с немецкими солдатами отправляется на фронт. Август 1914 года

Сообщение о надвигающейся военной угрозе, опубликованное 31 июля 1914 года, и объявленная на следующий день мобилизация были встречены коллективным экстазом и патриотической эйфорией. По свидетельству русского генерала Алексея Брусилова, возвращавшегося с лечения на водах в Киссингене через Берлин, «…мы были остановлены на улице Unter den Linden, у нашего посольства, громадным скоплением народа в несколько тысяч человек, которые ревели патриотические песни, ругали Россию и требовали войны…». У дверей редакций и мест, где вывешивались свежие газеты, собирались толпы желающих узнать последние политические новости. Даже враждебные друг другу политические группы с энтузиазмом объединились под милитаристскими лозунгами: рабочие и буржуа, крестьяне и интеллектуалы с песнями и цветами в руках отправлялись на поля сражений.

В своей знаменитой тронной речи от 4 августа Вильгельм II провозгласил: «Я не признаю больше никаких партий, для меня теперь существуют только немцы», выразив таким образом сокровенные мысли множества своих подданных. Люди воспринимали начавшуюся войну как избавление от всех прежних проблем и трудностей, начало «нового времени», эру «нового гражданского мира». Появление императора и его супруги на улице неминуемо сопровождалось массовыми изъявлениями народной любви. Вскоре в газетах появились фотографии увенчанных цветами солдат и женщин, провожающих их на вокзалах. Патриотизм охватил даже рабочие кварталы Берлина, которые до этого были оплотами интернационализма.

Культурный патриотизм

Атмосфера всеобщей эйфории захватила и представителей интеллигенции, носителей великой европейской гуманистической культуры. Вот что они думали и писали 100 лет назад.

Игорь Стравинский, композитор: «Я не из тех счастливцев, которые могут без оглядки ринуться в бой; как я завидую им. Моя ненависть к немцам растет не по дням, а по часам». (из письма Льву Баксту, 20 сентября 1914 года)

Леонид Андреев, писатель: «Настроение у меня чудесное,— истинно воскрес, как Лазарь… Подъем действительно огромный, высокий и небывалый: все горды тем, что русские… Если бы сейчас вдруг сразу окончилась война,— была бы печаль и даже отчаяние…» (из письма к А.А.Кипену, 21 августа 1914 года)

Томас Манн, писатель, гражданин Германии: «Как может солдат в художнике не благодарить Господа за крах этой мирной жизни, которой он сыт по горло», «Слава вооруженной борьбе против буржуазных республик, подавляющих в человеке все героическое…это война всей Германии» (из эссе «Мысли во время войны», 1914 год).

Зигмунд Фрейд, основоположник современного психоанализа, на тот момент — подданный Австро-Венгрии: «Все мое либидо принадлежит Австро-Венгрии» (из письма Карлу Абрахаму, 26 июля 1914).

Стефан Цвейг, писатель, на тот момент — подданный Австро-Венгрии: «Как никогда, тысячи и сотни тысяч людей чувствовали то, что им надлежало бы чувствовать скорее в мирное время: что они составляют единое целое» («Вчерашний мир»).

Бернард Шоу, писатель и драматург, Великобритания: «мы были готовы навалять кайзеру по шее, чтобы преподать ему урок. Если он думает, что может просто подавить Европу силой, включая наших друзей французов и маленьких, но отважных бельгийцев, то ему придется считаться со старушкой Англией». (Эссе «Война с точки зрения здравого смысла», 1914 год)

Анатоль Франс, писатель, Франция: «У Германии, которая угрожала Европе на протяжении сорока лет, нет врагов более близких и решительных, чем мы. Мы хотим победы. Мы ходим её со всеми её плодами». (из письма Густаву Эрве, 28 сентября 1914 года). Несмотря на то, что к моменту начала войны писателю было 70 лет, Франс попросил, чтобы его отправили на фронт. Разумеется, его просьба не была удовлетворена, но в качестве символического жеста ему выдали солдатскую шинель.

В октябре в Германии был опубликован так называемый «Манифест 93-х» — открытое письмо 93 немецких интеллектуалов в защиту действий Германии в начавшейся войне. Среди его подписантов были физик Макс Планк, дирижер и композитор Зигфрид Вагнер, лауреат Нобелевской премии по медицине 1908 года Пауль Эрлих. В манифесте говорилось: «…германский милитаризм является производным германской культуры… немецкое войско и немецкий народ едины…».

Язык твой — враг мой

Во всех странах с началом войны небывалого размаха достиг языковой и культурный шовинизм. В Англии и Франции прокатилась волна замен вывесок кафе и ресторанов, написанных по-немецки или связанных с Германией как-то иначе. Аналогичная борьба за «чистоту языка» началась и в Германии, где войну объявили вывескам и названием, хоть как-то связанным с Францией, Англией и Россией. Но дальше всех пошли в России, где на фоне истерии по переименованию городов, улиц, торговых заведений и замены немецких фамилий на русские 31 августа была переименована даже столица. С карт пропало название «Санкт-Петербург» и появился новый город Петроград. Не осталась в стороне от борьбы со всем германским и британская королевская фамилия. Король Георг V был вынужден сменить германскую часть своего родового имени «Саксен-Кобург-Гот» на «правильную» Виндзор.

Джордж Бернард Шоу

На фоне небывалого народного единения одним из выходов для кипучей энергии масс стали погромы граждан из стран-противников. В Великобритании, Франции и России совершались нападения на лиц немецкого происхождения, начались грабежи. Так, уже упоминавшийся Морис Палеолог оставил воспоминание о разграблении германского посольства в Петербурге: «…Чернь наводнила здание, била стекла, срывала обои, протыкала картины, выбросила в окно всю мебель, в том числе мрамор и бронзу эпохи Возрождения, которые составляли прелестную личную коллекцию Пурталеса [германский посла в Петербурге]. А в конце нападавшие сбросили на тротуар конную группу, которая возвышалась над фасадом. Разграбление продолжалось более часу под снисходительными взорами полиции…». Французские толпы не отставали, разгромив в разных городах принадлежавшую немцам сеть молочных «Магги». Вскоре в России большая часть украинских и русских немцев была сослана в Сибирь для предотвращения возможной пропаганды пораженческих настроений и теоретического шпионажа в пользу Германской империи.

Политика отдыхает

Начало войны вызвало раскол среди социал-демократов: во всех странах большинство местных левых полностью поддержало решения своих правительств о начале войны и выдаче военных кредитов. Голоса протеста были крайне немногочисленны, что не удивительно, так как в условиях всеобщей эйфории «антипатриотическая позиция» могла быть опасна для жизни. 31 июля 1914 года в Париже в кафе патриотически настроенным гражданином был убит Жан Жорес — лидер французских социалистов и убежденный пацифист. На следующий день газета социалистов L’Humanité кардинально сменила позицию и выступила против покойного вдохновителя, поддержав правительство в войне с Германией и выразив восхищение единством всех партий. Из-за начала войны раскололся и II Интернационал. Большая часть входивших в него левых партий и профсоюзов отказались от идеи классовой борьбы и встали на точку зрения классового мира и защиты отечества. Например, французская социалистическая газета «Ля герр сосиаль» (что переводится как «Социальная война» — РП), которая до войны призывала солдат не повиноваться генералам, писала: «Это справедливая война, и мы будем сражаться до последнего патрона». Российские социал-демократы и эсеры призывали эмигрантов записаться добровольцами во французскую армию: «Мы повторим жест Гарибальди... Если падет Вильгельм, рухнет в России ненавистное нам самодержавие...».

480 руб. | 150 грн. | 7,5 долл. ", MOUSEOFF, FGCOLOR, "#FFFFCC",BGCOLOR, "#393939");" onMouseOut="return nd();"> Диссертация - 480 руб., доставка 10 минут , круглосуточно, без выходных и праздников

240 руб. | 75 грн. | 3,75 долл. ", MOUSEOFF, FGCOLOR, "#FFFFCC",BGCOLOR, "#393939");" onMouseOut="return nd();"> Автореферат - 240 руб., доставка 1-3 часа, с 10-19 (Московское время), кроме воскресенья

Борщукова Елена Дмитриевна. Патриотические настроения россиян в годы Первой Мировой войны: диссертация... кандидата исторических наук: 07.00.02.- Санкт-Петербург, 2002.- 165 с.: ил. РГБ ОД, 61 03-7/381-1

Введение

ГЛАВА I. Патриотизм и формы его проявления .

1.1. Верноподданнические чувства. - 23-41

1.2. Добровольные пожертвования частных лиц и организаций. - 42-54

1.3. Учреждения и организации, созданные царской семьей по оказанию помощи раненым. - 55-65

1.4. Формирование антигерманских настроений как специфической формы российского патриотизма. - 66-85

ГЛАВА 2. Патриотическая деятельность общественных организаций и прессы .

2.1. Организация общественных сил на помощь раненным и их семьям. -86-123

2.2. Деятельность православного духовенства в организации медицинской помощи больным и раненым воинам русской армии в период Первой мировой войны. - 124-134

2.3. Пропаганда патриотизма в российской публицистике 1914-1917 гг. -135-148

Заключение -149-151

Библиографический список

Добровольные пожертвования частных лиц и организаций

В первую очередь, привлекались те материалы, которые позволили составить представление о настроениях различных слоев населения в годы Первой мировой войны. Так, например, Князь Д.Л.Вяземский во время войны состоял в должности начальника 17-го передового отряда Красного Креста. Ряд материалов из фонда князей Вяземских (Ф.1623. Оп.1) позволил создать некоторое представление о работе земств, вошедших во Всероссийский земской союз. Журналы междуведомственного совещания для рассмотрения проектов представлений гражданских ведомств в Совет Министров об ассигновании чрезвычайных сверхсметных кредитов на расходы военного времени, позволили яснее представить систему финансирования деятельности различных организаций и ведомств в деле организации медицинской помощи больным и раненым воинам (Ф.1414. Оп.1).

Анализ документов ГАРФ (Ф. 102 Оп.233. Д.999) дает основание полагать, что вопрос развития патриотизма рассматривался высшим политическим и военно-политическим руководством страны как дело государственной важности, нуждавшееся в непрерывном руководстве и управлении всех государственных институтов. Большой интерес представляют личные фонды государственных и политических лидеров России периода Первой мировой войны: Б.В.Штюрмера, М.В.Родзянко, П.Н.Милюкова и других. Так, в фонде (579) П.Н.Милюкова есть материалы по Всероссийскому союзу городов и Земскому союзу. В фонде Б.В.Штюрмера (Ф.627) - приведены проект обращения Б.В.Штюрмера к Государственной Думе; сводки о настроениях в думских группах и общественных кругах в связи с роспуском Государственной Думы и др. В фонде 1276 (Государственная Дума) хранятся стенограммы с закрытых заседаний Государственной Думы за весь период войны, которые не подлежали опубликованию в печати, а также коллекция памфлетов "на злобу дня", в которых отражались общественные настроения и состояние дел организации помощи армии и населению.

Важную роль в исследовании проблемы сыграли опубликованные сборники документов. К ним относятся Уставы общественных организаций. В общей сложности проанализировано около 50 изданий. Особую ценность представляют отчеты общественных организаций, списки их членов, издававшиеся в 1914-1917 гг. в Петрограде, Москве, Киеве и других городах. К сожалению, в послевоенные годы сборников документов, дающих представление об изменениях патриотических настроений российского населения в 1914-1917 гг., почти не издавалось.

Представления людей о войне зафиксированы в различных источниках. Официальная точка зрения, отражалась, как правило, во фронтовых, армейских газетах и листовках и носила пропагандистский характер. К ним также относятся боевые донесения, доклады, опросные листки, содержащие информацию о настроениях. Большую ценность представляют периодические издания 1914-1917 гг., позволяющие выявить и систематизировать многочисленные факты проявления патриотических настроений российскими гражданами. Фактический материал, освещающий проявления патриотизма, содержится в газетах: "Утро России", "Биржевые ведомости", "Речь", "Новое время", "Вечернее время", "Петроградские Ведомости" и др. В журналах "Война и герои", журнал Всероссийского союза городов, Вестник Красного Креста и др.

Следующий вид источников - это источники личного происхождения - письма, дневники, воспоминания, в которых переплелись взгляды, сложившиеся под влиянием пропаганды и собственные убеждения. В письмах с фронта отражается мнение той части народа, которая вела непосредственную борьбу с противником, а письма из тыла опосредованное влияние военных событий на сознание людей. Большое значение имеют также воспоминания военных: бывшего военного министра Временного правительства А.И. Верховского. Заметный интерес представляют воспоминания генерала от инфантерии А.А. Брусилова, ставшего для своего поколения "совестью" российского офицерства. Весьма содержательны и воспоминания участника Первой мировой войны, ставшего впоследствии министром обороны СССР, Маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского. Фундаментальностью и логикой изложения отличаются мемуары графа А.В.Игнатьева, явившиеся на взлете перестройки едва ли не самым популярным изданием не только у историков, но и у широкого круга читателей4. Эта книга издавалась в СССР и раньше, однако именно на рубеже 80-90-х гг. она стала наиболее заметной. Тогда же в нашей стране были переизданы печатавшиеся задолго до этого мемуары А. И.Деникина3. Особый интерес представляют воспоминания трех бывших военных министров Российской империи. Среди воспоминаний иностранцев следует отметить как недавно опубликованные мемуары французского

Учреждения и организации, созданные царской семьей по оказанию помощи раненым

Иногда верноподданнические чувства проявлялись опосредованно. Например, в цирке Чинезелли в период с 2 августа 1914 по 2 сентября 1914 года прошли 23 дневных и вечерних «грандиозных патриотических концерта», организованных певицей Петроградского Мариинского театра "солисткой Его Величества" М.И.Долиной. Эти концерты были не только благотворительной акцией, но еще и серьезным мероприятием в ура-патриотическом духе.

Скобелевский комитет, полуофициальная организация, занимавшейся пропагандой и благотворительностью, печатала портреты царя, которые несли на "патриотические концерты". Сообразно идеологической программе военного времени в них наличествовали все символические основы российской государственности. Не удивительно, что на этих концертах неизменно пели национальный гимн. Дополнительную торжественность и пышность привносили в них оглашаемые от случая к случаю рескрипты царя, приказы о награждениях и послания православных патриархов. Оркестры императорских гвардейских полков и огромный "патриотический хор" исполняли хорошо известные произведения национальной музыки, прославляя героическое прошлое романовской династии и военные подвиги русских солдат. Грандиозные полотна и патриотические tableaux vivants демонстрировали сцены из военной истории и прославляли таких национальных героев, как Суворов и Кутузов; все это - на фоне знамен, изображений св.Георгия и двуглавых орлов.

В сущности, публика на концертах М.И.Долиной была самой пестрой, и в немалой степени потому, что билеты распределялись в таких различных местах, как фабрики, с одной стороны, и Женский медицинский институт, с другой. Входная плата колебалась от тридцати двух копеек (для рабочих) до двенадцати рублей. Распространение билетов на фабриках свидетельствует о низком интересе рабочих к этим зрелищам. В і концертах так же принимали участие хоры певчих гвардейских полков.

Широкомасштабные мероприятия патриотического характера проходили и в Москве. Участники одного из них, обращаясь к Николаю II, говорили: «Ваше Императорское Величество! Мы, крестьяне, собравшиеся в Москве в дни наступивших тревожных событий, молим Бога о Вашем здравии и Августейшего Семейства, имеем счастье, повергнуть к стопам Вашего Императорского Величества наши верноподданнические чувства с глубоким упованием уверенные, что все русское крестьянство встанет на защиту Вашего Императорского Величества и дорогого нам отечества» . Важно заметить, что уверение в верноподданнических чувствах сначала к Государю, а потом к отечеству не случайно. Именно таким образом расставлялись в то время приоритеты как в общественном сознании, так и в практических действиях руководства страны среди ее граждан.

Министерство Внутренних Дел оперативно осуществляло сбор данных о выражении гражданами верноподданнических чувств. В собранных и обобщенных сведениях сообщалось, что крестьяне, рабочие, чиновники, представители духовенства многих регионов страны, в том числе Харькова, Петрозаводска, Курска, Кисловодска, Хвалынска, Одессы, Тюмени, Тобольска, Читы, Ростова-на-Дону, Николаева, Ольгополя выступают с письменными заявлениями своих верноподданнических чувств.

Губернаторы спешили доложить в Министерство Внутренних Дел о патриотических настроениях и поступках населения своих губерний. Так, убертус Фон Ян-Указ. соч. С.393. 2РГИА. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 1009. Л. 72. 3 Там же. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 1163. Л. 47. губернатор Владимирской губернии в донесении министру внутренних дел от 22 июля 1914 года докладывал, что во всех населенных пунктах вверенной ему губернии устраиваются патриотические манифестации1.

По его мнению, особенно успешно прошла манифестация 20 июля. На площади перед Успенским собором в тот день сошлись не только жители Владимира, но и приезжие. Они собрались, чтобы проводить на фронт своих земляков, родных, близких, а подчас совсем незнакомых людей.

Во время этой манифестации был отслужен торжественный молебен за здравие Государя и его семьи. Как свидетельствует документ, манифестанты проследовали в расположение Малороссийского и Сибирского полков, дислоцировавшихся в городе, приветствовали войска, пели патриотические песни. От имени собравшихся Государю императору была послана телеграмма, в которой они заверяли Его Императорское Величество в своих верноподданнических чувствах.

От жителей Владимира не отставало население Иваново-Вознесенска, знаменитого, как оказалось не только своими революционными традициями. Жители города отправляли на имя Государя императора всеподданнейшие телеграммы, проводили грандиозные манифестации. Например, 18 июля 1914 г. перед отправкой солдат запаса в г.Шую для формирования воинских частей в Иваново-Вознесенске на манифестацию собралось около 50 тыс. человек рабочих местных фабрик, из-за чего предприятия, приостановили свою работу. Толпы людей с патриотическими лозунгами, песнями прошли на станцию, неся в руках портреты Николая II. Многие несли российские и сербские флаги, пели молитвы «Спаси, Господи», «Царь небесный» и государствен

Деятельность православного духовенства в организации медицинской помощи больным и раненым воинам русской армии в период Первой мировой войны.

В период Первой мировой войны добровольные пожертвования частных лиц и организаций в пользу фронтовиков, раненых и семей военнослужащих, а также их родных и близких воинов, погибших в бою стали одной из форм проявлений патриотических и нравственных чувств российского населения.

Пожертвования осуществляли многие государственные, религиозные, граждане страны и частные организации. Среди них, например, крестьяне села Плотниковское Курганского уезда, Товарищества российско-американской резиновой мануфактуры (будущий завод "Треугольник"), Сергиевский всей артиллерии собор, Курская губернская, Великоустюгская, Мальцевская тюрьмы Нерчинской каторги, Императорский Петроградский историко-филологического института, участники железнодорожного музыкально-драматического кружка из Забайкалья и многие другие. Информация об этом отражалась на страницах "Вестника Красного Креста"1. Это издание является, пожалуй, чуть ли не единственным источником, позволяющим приблизительно если не подсчитать размеры пожертвований в пользу российской армии, то хотя бы определить их основные тенденции. Представляется, что точные размеры пожертвований определить невозможно, поскольку многие из них не фиксировались в каких-либо документах.

Особенно это касается тех пожертвований, которые целевым назначением направлялись в войска. В ряде случаев их отправители не требовали от воинских частей какого-либо документального подтверждения полученных денежных сумм и материальных ценностей. Чаще процесс передачи пожертвований завершался устной признательностью или письменной благодарностью общего характера. Все это затрудняет исследовательский процесс. Однако следует признать, что научный интерес представляет не столько общая сумма взносов, сколько иные качественные характеристики. Среди них - конкретные имена жертвователей, их социальный статус, место проживания, возраст, профессия, форма пожертвования и т. д.

Война, прежде всего ее первые месяцы, дезорганизовала хозяйственную жизнь страны. Отвлечение сотен тысяч рабочих рук, резкое сокращение экспорта и импорта, приостановка коммерческих перевозок, нарушенных мобилизаций не могли не сказаться на поступлениях в казну. В самом деле, доходы казенных железных дорог сократились в 1914 г. по сравнению с предыдущими на 18%, таможенные поступления на 17% . Бюджет 1914 г. был сведен с не виданным прежде дефицитом почти в 2 млрд. руб., при общей сумме расходов менее 6 млрд. руб., притом, что объем всего народного богатства страны оценивался А.Л.Вайнштейном на 1 января 1914 г. в 69 193 млн. руб.

Россия вступила в войну с Германией, находясь в условиях относительной внутриполитической и экономической стабильности. Это давало возможность российскому руководству относительно Беляев С. Г. Государственный бюджет России в годы Первой мировой войны.//"На пути к революционным потрясениям", СПб-Кишинев. 2001 г., С. 301, 307.

Вайнштейн А.Л. Народное богатство и народнохозяйственное накопление предреволюционной России. (Статистическое исследование. М, 1960, С.419). оптимистично смотреть на перспективу развития военных событий. Накануне войны российскими политиками, государственными и военными деятелями был предпринят ряд шагов, говорящий об осмотрительности, предупредительности и умении смотреть вперед. Неслучайно в первые дни войны, выступая перед членами Государственной думы, министр финансов П.Л.Барк сообщал о том, что Россия до начала войны успела снять со счетов в германских банках все наличные деньги, принадлежавшие Российской империи1. Они составляли около 100 млн. рублей. Незадолго до начала войны на текущем счете государственной казны было 560 млн. рублей, что позволяло руководству страны предполагать, что финансовые возможности позволят справиться с затратами на войну.

Казалось бы, в таких условиях пожертвования российских подданных, государственных и общественных организаций явно не играли решающей роли. С финансовой точки зрения, вероятно, это так и было. Однако они являли собой не только и не столько финансовый, сколько нравственный аспект деятельности людей.

Пожертвования осуществлялись представителями разных слоев общества и в различных размерах. Они могли быть разовыми, систематическими, приуроченными к каким-либо знаменательным датам или событиям в жизни государства или на фронте.

Их формы весьма разнообразны: денежные средства, продовольствие, фураж для скота, носильные вещи, обувь, спички, табак, медикаменты, перевязочные материалы, медицинские препараты и оборудование.

Пропаганда патриотизма в российской публицистике 1914-1917 гг.

С осени 1914 г. ВЗС и ВСГ начинают распространять свою деятельность непосредственно в район фронтов, куда были направлены уполномоченные, при которых создавались специальные фронтовые комитеты. О размахе их мероприятий в ближайших тыловых районах действующей армии свидетельствуют, например, приказания по армиям Северного фронта. Из приказа № 72, от 12 декабря 1915 г.:

"По приказанию Главнокомандующего объявляю, что Всероссийский Союз Городов имеет своей целью санитарную и медицинскую помощь действующим армиям и населению ближайшего тыла, для осуществления каковой задачи: 1) устраивает амбулатории, больницы, перевязочные пункты, чайные и питательные пункты, бани с выдачей белья, прачечные, дезинфекционные камеры; 2) имеет передовые врачебно-питательные, санитарно-транспортные и дезинфекционные отряды; 3) снабжает кипятильниками, медикаментами, перевязочными средствами"1. В приказе по армиям Северного фронта за № 2, от 5 января 1916 г. говориться, что цель Всероссийского Земского Союза составляет, помимо перечисленных выше задач ВГС, также: организация предохранительных прививок, для чего формировали прививочные отряды и снабжали военных врачей прививочными материалами. положительные. "Командиры многих военных частей и командующие армиями выражали полное одобрение деятельности союзов"1. Из приказа по 1-й армии за № 615, от 13 марта 1915 г.: "С искренней благодарностью обращаемся к Председателю Варшавского Комитета ВЗС В.В. Вырубову и всем деятелям, состоящим при армии, учреждений ВЗС. Трогательно ласковое их отношение ко всем, пользующимся их помощью, и стремление приблизить это свою помощь к передовым линиям снискали горячую признательность войск армии" .

На протяжении всей своей деятельности союзы занимались тем, что исправляли, регулировали работу санитарной службы во время войны: сокращали нехватку поездов, налаживали информационную систему о количестве свободных мест в каждом городе, занимались беженцами, до которых ни кому не было дела, организовывали противоэпидемические мероприятия и т.д. В общем, взяли на себя весь спектр проблем военного ведомства. При этом правительство не особенно охотно допускало расширение круга деятельности ВСГ и ВЗС и, лишь поддаваясь острой политической необходимости, вынуждено было вести широкое финансирование деятельности союзов. В сентябре 1914 года, по указу Совета Министров, при военном ведомстве было организовано Особое междуведомственное совещание, специальной целью которого было рассмотрение смет и открытий кредитов Всероссийскому союзу городов. На 1 января 1916 г. ВЗС от правительства было получено 152 млн. рублей3. Ряд финансовых проектов шея также через междуведомственное совещание для рассмотрения проектов представлений гражданских ведомств в Совет Министров об ассигновании чрезвычайных сверхсметных кредитов на расходы военного времени. К примеру, на заседании данного совещания от 21 апреля 1915 года рассматривался вопрос "Об отпуске 50 000 рублей на расходы по ведению эвакуации больных и раненых воинов и связанных с этим мероприятий, проводимых общественными и частными организациями в деле помощи означенным воинам" .

Не всегда все проходило гладко. В начале 1915 года союзы начали широко заниматься вопросом противоэпидемических мероприятий. Была составлена смета "на борьбу с заразными болезнями" , план организации мероприятий, разработанный Земским и Городским союзами. Верховный начальник санитарной и эвакуационной части телеграфировал о том, что "Государю Императору будет благоугодно повелеть, чтобы Союзам были выданы средства на борьбу с заразными болезнями". Но ни тот, ни другой союз средств не получил. "Союзы не сочли возможным отстраниться от столь неотложного и насущного дела, решили делать все, "что окажется возможным, пользуясь ассигнованными еще по первоначальной смете 1,5 млн. рублей" . В тыл армии были отправлены банные наряды, в 37 городах России и Галиции было устроено 10 588 заразных коек и т.д.

Очерк деятельности Всероссийского Союза Городов за 1914-1918 гг. МЛ916. представляет собой неотступные отстаивания Союзом своего права на более широкую и разнообразную работу. На этом пути приходилось отстаивать каждый свой шаг ценою упорных усилий"1. Главноуполномоченный ВЗС князь Г.Е. Львов отмечал, что "результаты могут быть удовлетворительными только при условии совместной работы правительства с общественностью". Но правительство относилось без восторга ко всем действиям союзов, не веря в только патриотический настрой "прокадетских" общественных организаций.

Деятельность Союзов на поприще организации медицинской помощи стремительно росла и развивалась, параллельно усиливалась и их политическая роль как органов буржуазной общественности. "Земский союз зашел слишком далеко и слишком много забрал в свои руки, это чтобы в последствии можно было говорить, что правительство не заботилось, как следует о раненых, беженцах и наших пленных в Германии и т. д., и только земство их спасло"", -писала в сентябре 1915 г. Николаю II Александра Федоровна. Понятно, что разобщенность в действиях здесь была продиктована мощной политической разъединенностью, связанной с преждевременным роспуском Государственной Думы 3 сентября 1915 г.

В мои студенческие годы грянула первая мировая война, и манифест Государя Императора привлек к себе пылкую идеологию, и полную сил энергию студенчества. И направил студентов на доблестный путь воспылавшего патриотизма с жаждой, каждого из них, встать на защиту Родины. Начало войны застало меня студентом старших семестров химического отделения Варшавского политехнического института Императора Николая II во время летних каникул, на строительной практике. После выдержанного экзамена по строительному искусству я практиковал на постройке больницы Красного Креста в Тамбове на положении помощника инженера, что было интересно, поучительно и хорошо оплачивалось. Уже не так далеко мне оставалось до диплома инженера-технолога, так что, казалось бы, мне не следовало бы ни при каких обстоятельствах прерывать высшее техническое образование, но в то же время, нельзя было оставить призывной манифест Государя Императора без должного внимания. В то время все были уверены, что коварно напавший на нас враг будет скоро отброшен, и после войны Российская Империя снова перейдет к новой счастливой и нормальной, мирной жизни. Но чтобы отбросить врага, сперва всем нам надо было по Царскому призыву встать на защиту Родины, так как враг никогда добровольно сам назад не уйдет. Того, что произошло после войны, никто конечно тогда не ожидал, и предвидеть не мог. Всеобщий высокий патриотический подъем, вызванный войной, естественно, прежде всего захватил русскую идейную золотую молодежь, в лице студенчества, а в том числе затронул и меня. Я рассуждал так: "Жаль прерывать получаемое высшее образование, но этот перерыв считался временным, с тем, чтобы мне по окончании войны закончить политехнический институт".

Встать на защиту отечества, я считал долгом каждого русского патриота. Себя я счел морально особенно "добровольно- обязанным", так как я был тогда молодым, способным носить оружие, холостым, то есть несвязанным обязательством содержать семью, жену и детей. Кроме того, воинская доблесть и военный подвиг мне казались чрезвычайно красивыми и заманчивыми. Так рассуждал не я один, а многие студенты, перешедшие в военные училища. И если переход на военную службу во время войны я считал своим долгом, то выбор рода войск я счел своим правом и как тамбовский коннозаводчик, с детства привыкший к лошади и к лихой езде, я избрал кавалерию.

Не говоря об этом дома, чтобы не встретить оппозиции своей матери и родных, я самостоятельно подал прошение о приеме меня в Елисаветградское Кавалерийское Училище , откуда 1 февраля 1915 года я вышел офицером в 1-й гусарский Сумской полк . А высшее военное образование я позже продолжал на Высших Военно-Научных Курсах профессора Головина, в Белграде. И хотя сейчас я живу в далекой Аргентине, свой долг перед родной Россией, я считаю исполненным.

Подробно описывая студенческий патриотизм, коснувшейся также и лично меня, я не умаляю достоинства и общего русского патриотического подъема, который ярко вспыхнул во всех слоях населения России. Так как среди них было много интеллигентных людей, способных пойти на пополнение убыли в боевом офицерском составе, но не все из них имели должный образовательный ценз для поступления в военные училища. Поэтому во время войны было открыто много школ прапорщиков со льготными условиями приема. По своему патриотизму, и по жажде воинского подвига школы прапорщиков никак не отставали от военных училищ, и прапорщики оказались истинными героями войны: они или погибали в боях, или доходили за боевые отличия даже до штаб-офицерских чинов и должностей. Точно с тем же патриотизмом молодые девушки и женщины проходили курсы сестер милосердия, готовясь к совершению на фронте чудес жертвенного подвига. Всеобщее народно-национальное чувство, возникшее с началом первой мировой войны, широко охватило всю Россию. Взрыв патриотизма после Царского манифеста по своему масштабу был единственным во всей русской истории. И если Минину и Пожарскому был воздвигнут памятник в Москве, а подвиги Бородинской битвы увековечены многочисленными памятниками и исторической памятью, то всенародный национальный подъем 1914 года по своему объему превзошел все прошлое и должен быть ознаменован как событие совершенно исключительное, высокопатриотическое и грандиозное. К сожалению, наша русская зарубежная национальная литература почти не затрагивает этого очень важного вопроса, и приходится признаться, что советские писатели, оказали ему много больше заслуженного внимания, чем это сделали писатели-эмигранты.

Эти чрезвычайные события описаны Солженицыным , в бытность его в Советском Союзе в его облетевшей весь мир книге "Август четырнадцатого" . Там ярый революционер студент Саня после Царского манифеста вдруг почувствовал себя русским патриотом и поступил в военное училище, несмотря на отчаянный протест со стороны его подруги, курсистски-революционерки Вари. Аналогичные примеры встречаются и у других советских писателей. Современной молодежи, родившейся и проживающей в демократических странах зарубежья, быть может, непонятен вышеописанный всенародный русский патриотический подъем, но зато он был понятен и ясен русской молодежи, в сороковых годах проживавшей в Югославии и в Болгарии. Когда при первоначальных успехах Гитлера против Советов в русской эмиграции мелькнула последняя надежда, что германский вермахт сметет с лица земли советскую власть. Аналогичный взрыв патриотизма охватил русских на Балканах, и при формировании Русского Корпуса в Сербии абсолютно добровольно явились тысячи русских патриотов. Старые генералы, офицеры, студенты, юнкера, кадеты и гимназисты, - плечом к плечу дружно пошли в поход, и учащиеся прервали среднее и высшее образование, продолжая его в юнкерских ротах, непосредственно на боевых позициях, с потерями убитыми и ранеными.

Оглядываясь назад, нам никогда не следует забывать, что первая мировая война стоила России 2,5 миллиона убитых , не считая многих миллионов раненых, и оставила много жертв, калек, вдов, сирот и родителей, потерявших сыновей, были разрушены большие культурные ценности, села, горда и пр.

Жертвы войны не должны быть забыты.

Подвиг и доблесть не могут умалять своего достоинства, ни при каких условиях и неудачных обстоятельствах войны. И выполненный воинский долг воина, есть, несомненно, высшее моральное достижение человека.

Пусть эта глава ляжет свежим, душистым венком роз, на незабытые и на неизвестные могилы русских героев, павших смертью храбрых в жестоких боях, взамен цветов, увядших на этих могилах за многолетний срок русской трагедии.

28 июля 1914 года в городе Сараево выстрелом сербского террориста , были убиты Австрийский престолонаследник Франц-Фердинанд и его супруга . Считается, что это убийство послужило поводом к началу первой мировой войны. История Сараевского преступления давно широко и подробно описана в мировой военно-исторической литературе, и на этом вопросе я останавливаться не буду. Однако более чем полувековая давность, пресекшая жизнь пожилых и состарившая молодых современников начала первой мировой войны, привела к забвению многих событий того времени. Это заставляет меня кое о чем напомнить, чтобы мои последующие воспоминания были бы ясны и понятны уважаемому читателю. Всякая война имеет повод и причину ее возникновения, причем повод есть только придирка, чтобы войну начать. Если война назревает, то рано или поздно она должна разразиться. Если данный повод окажется недостаточным, то война будет временно отложена до более яркой и активной вспышки. И вот поводом к первой мировой войне послужило Сараевское убийство, как бы давшее право Германии , осуществить свою долгожданную "причину" войны, заключавшуюся прежде всего в лозунге: "Deutschland, Deutschland uber alles", то есть стремление Германии к мировому первенству и господству. Подвернулся удобный случай, чтобы под предлогом наказания, раздавить независимую Сербию, а заодно и другие славянские государства на Балканах . Вместе с тем, попутно завоевать себе Европейскую Россию, как необходимое для Германии Lebensraum - жизненное пространство, выкинув русских Untermensch"en за Урал, в Сибирь. Я написал непереводное слово Untermensch по-немецки, так как в русском языке такого слова нет: есть слова - подполковник, подпоручик, унтер-офицер, но слова подчеловек, или слова унтер- человек, в русском языке нет. И хотя русский Lebersraum, считавшийся уже немцами как бы своим, не был еще синицей в руках, а был лишь журавлем в небесах, - немцы уже заранее поделили шкуру неубитого русского бурого медведя и разрабатывали план немецкого переселенческого движения на освободившуюся русскую землю. Немецкая самоуверенность и убежденность, что Blizkrieg (молниеносная война) принесет Германии быструю и неоспоримую победу над Россией, видно из следующего исторического эпизода. 5 июля 1914 года в Потсдамском дворце австрийский посол в Берлине граф Чеджени лично передал письмо Императора Франца Иосифа, Императору Вильгельму II, с просьбой поддержать Австрию, в ее столкновении с Сербией. Прочитав письмо, Кайзер заявил графу Чеджени, что Австрия вправе рассчитывать на полную поддержку Германии, хотя действия Австрии могут вызвать вмешательство России. Но Кайзер и этого не боится: "еще не беда, если из этого произойдет война с Россией". Вильгельм при этом отметил, что Россия совершенно неподготовлена к войне, и прежде чем решиться на мобилизацию, она должна сильно подумать.

С нахальной самоуверенностью вели себя немцы и во Франции . Первого августа 1914 года, президент Пуанкаре и его министры думали, что германский посол помешался и вышел из ума, когда в категорической форме он изложил свои невероятные требования: "По поручению своего правительства, имею честь просить правительство Франции реально подтвердить свое стремление на сохранение нейтралитета в настоящем конфликте. Как фактическую меру доказательства Германия требует немедленное очищение, всех восточных укреплений Франции от войск". Это циничное требование поразило и возмутило французских министров, и надо ли упоминать, что эвакуация мощных фортов, защищающих Францию с востока, не могла даже подвергнуться обсуждению? Предложение фон Шека было понято, как явное желание спровоцировать войну, что, и оказалось совершенно верным. Все стремления России и Сербии передать возникший конфликт на мирное рассмотрение в Международный суд в Гааге успехом не увенчались, и России пришлось встать не только на защиту маленькой славянской Сербии, но и на собственную самозащиту, так как дерзкий враг привел в исполнение наглую инициативу нападения на искренне миролюбивую Российскую Империю. Сказанное выше не есть мое личное мнение или фантазия, с которыми никто не обязан считаться.

Манифест Государя по поводу войны, является неоспоримым и вечным историческим документом большого мирового значения. Для большей ясности и убедительности в подтверждение сказанного, даю выдержки из Царского манифеста, так как много лет спустя, не все его помнят и не все его знают. Высочайший манифест:

"Божьей милостью, Мы Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая... Объявляем всем Нашим верным подданным: Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особую силою пробудились братские чувства русского народа к славянам, когда... презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда. Вынужденные принять необходимые меры предосторожности, но, дорожа кровью и достоянием наших подданных, мы прилагали все усилия к мирному исходу переговоров. Среди дружественных сношений союзная Австрии Германия, вопреки нашим надеждам на вековое дружное соседство, внезапно объявила России войну. Ныне предстоит уже не только заступаться за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России, и положение ее среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту русской земли дружно и самоотверженно встанут все верные наши поданные, ...и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек дерзкий натиск врага. С глубокой верой, ... мы молитвенно призываем... Божье благословение. 20 июля 1914 г. ...подписано

НИКОЛАЙ".

Под нависшей угрозой порабощения России обнародованный Царский манифест с призывом Государя Императора всем, как единому человеку, встать на защиту Родины, мгновенно вызвал небывалый патриотический подъем во всем русском народе до самых отдаленных мест Империи. Подъем патриотизма был действительно всенародным, но так как он застал меня в мои студенческие годы, я несколько детальнее остановлюсь на психологии студенчества, добровольно откликнувшегося на Царский манифест и оказавшегося неисчерпаемым источником, пополнявшим поредевшие ряды боевого офицерского состава. Студенты, пользуясь отсрочками для окончания высшего образования или службой по специальности в тыловых учреждениях и в военной индустрии, легко могли уклониться от фронта. Но студенчество добровольно шло и переполняло все военные училища, чтобы там получать знания и права на совершение воинского офицерского подвига в действующей армии. На их взгляд, военные училища, как и университеты, были храмами науки, - науки побеждать, науки вести войска в бой, а не на убой, науки технологии новейшего оружия и науки, охватывающей все стороны военного искусства.

По совершенно непредвиденным обстоятельствам, работая в химической лаборатории политехнического института, и того не зная и не подозревая, я как бы готовился к предстоящей сказочно- чудовищной химической войне. И с ее началом, мы, химики- технологи и университетские химики, неожиданно оказались более подготовленными к такой неожиданной войне, чем кадровые офицеры. И на наши плечи легла организация химических войск , быстро сумевших дать немцам такой реванш, что отбили у них раз и навсегда всякую охоту продолжать это новое всесокрушающее средство войны, на которое возлагались большие надежды. Студенты - люди молодые, их жизнь еще впереди, и не столкнувшись еще с житейскими дрязгами и невзгодами, в их головы всегда лезут всякие отвлеченные идеи, готовые вылиться в зависимости от обстановки в различные энергичные и реальные поступки. Пользуясь этим, революционерам часто удавалось сбивать невинных юношей на свой предательский путь, посылая их даже на политические убийства, стоивших жизни и им самим. И до сих пор еще студенчество вмешивается в политические события своих стран, устраивая забастовки, вместо того чтобы учиться.

««Патриотические настроения россиян в годы Первой Мировой войны». ...»

На правах рукописи

УДК 947.083.76

БОРЩУКОВА ЕЛЕНА ДМИТРИЕВНА

«Патриотические настроения россиян в годы

Первой Мировой войны».

Специальность 07.00.02 – отечественная история

диссертации на соискание ученой степени

кандидата исторических наук

Санкт-Петербург

Работа выполнена на кафедре русской истории Российского

государственного педагогического университета им.А.И.Герцена

Научный руководитель д-р исторических наук, проф. А.В.Смолин

Официальные оппоненты д-р истор. наук, профессор С.Н.Полторак, канд.истор.наук Куликов С.В.

Ведущая организация Санкт-Петербургский государственный университет

Защита состоится 19 декабря в 16.30 часов на заседании Диссертационного Совета Д 212.199.06 по присуждению ученой степени доктора исторических наук в Российском государственном педагогическом университете им.А.И.Герцена по адресу: 191186, Санкт-Петербург, наб.р.Мойки, 48, корп.20, ауд.212.

С диссертацией можно ознакомиться в фундаментальной библиотеке РГПУ им.А.И.Герцена (СПб, наб.р.Мойки, 48, корп.5)

Ученый секретарь Диссертационного Совета кандидат исторических наук, доцент Г.К.Шлыкова I.

Общая характеристика работы

Актуальность темы. Понятие о патриотизме многозначно по своему содержанию. В нем отражаются позиции, настроения, интересы различных групп населения, оно исторично по своей сути. Исторические элементы патриотизма в виде привязанностей к родной земле, языку, традициям формируются уже в древности. Ко времени вступления в Первую мировую войну Российская империя относилась к числу средне развитых капиталистических стран Европы со значительными феодальными пережитками в деревне. Принятые в 1906 г. "Основные законы" до определенной степени ограничивали самодержавие, но не изменили его суть. Основным идеологическим постулатом по прежнему оставалась триада: "Православие, самодержавие, народность". Архаика общественных отношений обуславливала определенные особенности и формирования патриотических настроений населения страны.

Первая мировая война стала испытанием на прочность всей общественной и государственной системы Российской империи.

Вступление России в войну вызвало взрыв патриотизма в различных слоях общества, который принял весьма разнообразные формы. Однако, патриотический подъем продолжался не долго и по мере ухудшения положения на фронте пошел на спад. Меры, принимаемые правительством, общественными и политическими организациями, для удержания патриотических настроений на высоком уровне не дали результатов, хотя силы и средства были затрачены значительные. Таким образом, идеологическое обеспечение войны, несмотря на все усилия, было проиграно. Военное лихолетье смыло общественный патриотизм, как и монархию, но патриотизм не исчез, а приобрел новую специфику в изменившихся социальных условиях.

Идеологическая обработка населения в годы Первой мировой войны не принесла ожидаемых результатов. Солдат-крестьянин не хотел воевать до победного конца. Нацию не удалось сплотить на патриотических лозунгах. Ответ на вопрос: "Как и почему это произошло?" является актуальным и сегодня.

Несмотря на обилие публикаций по истории Первой мировой войны, ряд сюжетов остается до сих пор недостаточно изученным. В их числе – проблема патриотизма.

Степень изученности проблемы. Изучение истории Первой мировой войны началось сразу после ее начала. Однако на этом этапе оно носило публицистический характер, в этот период появилась основная масса материалов, рассказывавшая о патриотических настроениях россиян.

Все без исключения публикации носили не исследовательский, а откровенно агитационно-пропагандистский характер, что, безусловно, было продиктовано временем. Анализ публикаций показывает, что наибольшее внимание уделялось пропаганде казачества, поскольку эта часть воинства олицетворяла собой наиболее подготовленную к вооруженной борьбе социальную группу населения. Год спустя эта историографическая тенденция не ослабела, а география подобной литературы продолжала расширяться. Многие публикации освещали одновременно подвиги всех категорий военнослужащих. Появились многочисленные новые периодические издания, значительное место среди которых занимали альманахи, еженедельники, всевозможные вестники, хроники и т.д1.

В издательской деятельности государственных, религиозных и большинства частных структур, занимавшихся издательскополиграфической работой, на протяжении всего периода войны прослеживалась хорошо отлаженная система влияния на патриотический настрой всех слоев российского населения. Многочисленные брошюры издательств И.Д. Сытина, Б.А.Суворина, Б.А.Березовского были посвящены самым актуальным вопросам патриотизма. Деятельность, осуществляемая в интересах власти в годы Первой мировой войны, давала определенные результаты.

Издания, проводившие в жизнь политику государства, освещали патриотический подъем российского населения, в первую очередь фронтовиков, оставляли без внимания негативные явления, умалчивали о многочисленных антипатриотических поступках, включая братания с противником, достигшие своего апогея в конце войны. Печатные материалы оппонентов издавались и распространялись нелегально или полулегально и несоизмеримо меньшим тиражом.

Заметную роль в издании патриотической литературы играла Русская Православная Церковь. Ее публикации многотысячными тиражами распространялись на фронте и в тылу2.

Такие издания как "Русский Инвалид" (правительственное издание), "Русское Чтение" (газета либерального толка) были очень востребованы, также как и "Церковный Вестник" печатный орган Святейшего Синода, в котором публиковались сведения об участии церкви в деле организации медицинской помощи. Специальный журнал Российского Общества Красного Креста "Вестник Красного Креста" также давал возможность Первая мировая война. Указатель литературы 1914-1993..

Составители. В.И.Бабенко, Т.М.Демина. М.1994. // Козенко Б.Д.

Отечественная историография Первой мировой войны// Новая и новейшая история. 2001. № 3 С.3-27 Например, Чудесное на войне: Величайшая из великих войн с австро-немцами и турками за правду Божию, за свободу народов.

- Пг.:

Синод, тип, 1916. – С.72 и др.

публиковать списки жертвователей и пожертвованных сумм для оказания помощи раненым и больным. Эти издания дали возможность объективного анализа организации помощи раненым и больным.

В первые послевоенные годы военные теоретики, а также историки, среди которых было немало участников и очевидцев боев, глубоко и подробно изучили и осветили в печати военную и военно-экономическую сторону проблемы1 и в последующие годы эта тенденция сохранялась вплоть до рубежа 80 – 90-х гг., о патриотизме россиян в отечественной литературе, как правило, упоминалось от случая к случаю.

В последнее время в отечественной исторической печати появился ряд новаторских публикаций, в которых значительное место уделено и патриотическому аспекту2. В монографии хабаровского исследователя Т.Я.Иконниковой первая глава целиком посвящена проявлениям патриотизма различных слоев населения Дальнего Востока в период Первой мировой войны3. В частности, Т.Я.

Иконникова, анализируя события, происходившие в то время на Дальнем Востоке, отмечала два направления в проявлении патриотизма:

1. Оказание помощи раненым на фронте (создание новых койкомест, закупка медицинского оборудования, медикаментов и перевязочных материалов, сбор средств, продовольствия, одежды и обуви для раненых).

2. Благотворительная деятельность в пользу армии.

В целом ряде специальных работ, посвященных Первой мировой войне был поставлен вопрос о благотворительности как специфической форме проявления патриотизма4.

Зайончковский А.М.Мировая война 1914-1918. – М. 1931;

Например, Авдеев В.А. Пролог исторической трагедии: Рус.

мобилизация в июле 1914 г. // Военно-исторический журнал - 1994. - № 7;

Ганелин Р.Ш., Флоринский М.Ф. Российская государственность и Первая мировая война // Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению: Сборник статей - М., 1997; Купцова И.В. "Когда пушки стреляют, музы молчат..."?: (Художеств, интеллигенция в годы Первой мировой войны)//Клио.-1997.-№ 1. - С.107-1,16; Базанов С.Н.

Демобилизация Русской армии//Военно-исторический журнал - 1998. - № 2.

Иконникова Т.Я. Дальневосточный тыл России в годы Первой мировой войны. - Хабаровск, 1999. - С. 241-296.

Иванова Н.М. Милосердие и благотворительность в годы Первой мировой войны 1914-1917 гг.: (на материалах Петрограда): Автореф.дис….

канд.истор.наук. – СПб, 2002; Асташов А.Б. Союзы земств и городов и помощь раненым в Первую мировую войну// Отечественная история. 1992 № 6 и др.

Попытки изучения менталитета и социального поведения рабочих, крестьян, солдат в период Первой мировой войны1 предприняли Л.А.Булгакова, Е.Ю.Дубровская, О.С.Поршнева. Так, Л.А.Булгакова рассмотрела вопросы, связанные с помощью солдатским семьям, Е.Ю.Дубровская обратила внимание на то, что Первая мировая война привела к усилению патриотизма, ксенофобии, формированию образа врага, к нарастанию бытового национализма2.

О.С.Поршневой удалось проследить, как патриотические чувства преобладавшие в начале войны, сменились ростом недоверия "низов" к власти и имущим слоям населения не только в результате неудач в войне и углубления внутриполитического кризиса, но и в результате несоответствия народных представлений о справедливом распределении тягот войны между различными слоями общества3.

Весьма удачной оказалась попытка Е.С.Сенявской рассмотреть, с точки зрения исторической психологии, изменение настроений различных слоев общества в годы Первой мировой войны, она также показала, те средства идеологического воздействия, которыми пользовались власти для воздействия на личный состав армии и общества в целом.4 Интересные наблюдения над письмами солдат с фронта были сделаны Г.И.Злоказовым5. Он, в частности, обратил внимание на то, что солдатские письма это вполне самостоятельный массив источников коллективных и индивидуальных. В них отражаются настроения солдат в период войны: усиление патриотизма воюющих в начале войны и снижение его по мере затягивания военных действий. Рассуждения этих людей, выраженные в бесхитростной форме, на уровне Булгакова Л.А. "Привилегированные бедняки: помощь солдатским семья в годы Первой мировой войны// На путях к революционным потрясениям. СПб. 2001. С.431-433 Дубровская Е.Ю. "Русские военнослужащие в Финляндии в годы Первой мировой войны". Петрозаводск. 2001. Материалы научной конференции. 4-7 сентября 2002 г.

Сенявская Е.С. "Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат в период Первой мировой войны". 1914 – март 1918 (рецензия на работу О.С.Поршневой)//Отечественная история. 2001., № 1, С.192-194.

Сенявская Е.С. Человек на войне. Историко-психологические очерки, М.1997.

Злоказов Г.И. Солдатские письма с фронта в канун Октября.

Общественно-политический журнал Россия XXI в., 1998 г. № 9-10.

обыденного сознания были созвучны настроениям тысяч других фронтовиков, желавших скорейшего прекращения войны и изменений к лучшему своего социального положения.

Анализ историографии последних лет позволяет сделать вывод о том, что на рубеже ХХI столетия у российских историков интерес к событиям Первой мировой войны значительно возрос. В частности, это подтверждает проведение различных научных конференций, посвященных тем или иным аспектам войны1. На этих форумах периодически затрагивались те или иные вопросы, связанные с патриотизмом2.

Для зарубежных историков этот вопрос как объект научного исследования до недавнего времени интереса почти не представлял, если не считать небольшого числа монографий3.

Вместе с тем, нельзя не признать, что зарубежными коллегами делаются небезуспешные попытки в изучении российского патриотизма.

Об этом, в частности, свидетельствует фундаментальное исследование профессора из США А.Линдермайер4. Ее научные интересы обращены к изучению соотношения правительственной и общественной помощи нуждающимся. Благотворительность в научном творчестве А.Линдермайер рассматривается как специфическая форма патриотизма, имеющая глубокие нравственные корни. Определенный вклад в изучение патриотической тематики внесли также работы П.Гатрелл и Хубертус фон Ян5.

Базанов С.Н., Рудая Е.Н. Россия и окончание Первой мировой войны: ("Круглый стол" в Институте российской истории РАН) // Отечественная история. - 1999. - № 4; Первая мировая война: История и психология: Материалы российской, научной конференции, 29-30 ноября 1999 г., Санкт-Петербург. - СПб.: Нестор, 1999.

См., например Старцев В. И. Почтовая открытка как средство идеологической - обработки населения в начале Первой мировой войны // Первая мировая война: История и психология: Материалы российской научной конференции, 29-30 ноября 1999 г., г; Санкт-Петербург; Лимонов Ю.А. Первая мировая война и ментальность петербуржца // Там же;

Романов О.А. Первая мировая война, психология масс и ее роль в войне // Там.-3.же;

Первая мировая война: проблемы истории: Материалы международной научно-практической конференции, 3-4 ноября 1994 г.

Ставрополь: СГПУ, 1994.

Lindermeyr A.Poverte is Not a Vise: Charity, Society and the State m.Russia. – Princeton university Press, 1996 Например, Гатрелл П. Беженцы в России в годы Первой мировой войны // Исторические записки. – 2001. – 4 (122); Хубертус фон Ян – Русские рабочие, патриотизм и Первая мировая война. Рабочая интеллигенция России в эпоху реформ и революций 1861 – февраль 1917 г.

СПб 1997. С.393; Он же Русский патриотизм во время Первой мировой войны// Россия 1856-1917 и Германия 1871-1918: Две империи в историографии и школьных учебниках. – СПб, 1998.

Хронологические рамки исследования включают период с августа 1914 г. до февраля 1917 г., в ходе которого патриотизм различных слоев населения претерпевал качественные изменения.

Цели и задачи исследования. Целью диссертации является проведение системного исторического исследования реакции широких слоев населения России на события Первой мировой войны.

Для достижения этих целей решались следующие задачи:

Исследовались истоки и содержание верноподданнических чувств различных социальных слоев Российской империи;

Рассматривался опыт проведения добровольных пожертвований частных лиц и организаций;

Изучала роль учреждений, созданных как царской семьей, так и общественными организациями, по оказанию помощи раненым, а также по поддержанию патриотических настроений российских подданных.

Определялось место и роль общественных патриотических организаций в социальной жизни России.

Выявлялась деятельность православного духовенства в организации медицинской помощи больным и раненым воинам русской армии.

Объект и предмет исследования. Объектом исследования является патриотизм, как феномен общественного сознания. Предметом патриотические настроения россиян времен Первой мировой войны.

Источниковая база исследования.

Важную роль в исследовании проблемы сыграли опубликованные сборники документов. К ним относятся Уставы общественных организаций. В общей сложности проанализировано около 50 изданий.

Особую ценность представляют отчеты общественных организаций, списки их членов, издававшиеся в 1914-1917 гг. в Петрограде, Москве, Киеве и других городах. К сожалению, в послевоенные годы сборников документов, дающих представление об изменениях патриотических настроений российского населения в 1914-1917 гг., почти не издавалось.

Представления людей о войне зафиксированы в различных источниках. Официальная точка зрения, отражалась, как правило, во фронтовых, армейских газетах и листовках и носила пропагандистский характер. К ним также относятся боевые донесения, доклады, опросные листки, содержащие информацию о настроениях.

Большую ценность представляют периодические издания 1914-1917 гг., позволяющие выявить и систематизировать многочисленные факты проявления патриотических настроений российскими гражданами.

Фактический материал, освещающий проявления патриотизма, содержится в газетах и журналах: "Утро России", "Биржевые ведомости", "Речь", "Русский Инвалид", "Вечернее время", "Церковный Вестник", "Русское чтение", журнал "Война и герои", журнал Всероссийского союза городов, Вестник Красного Креста и др.

Следующий вид источников – это источники личного происхождения – письма, дневники, воспоминания, в которых переплелись взгляды, сложившиеся под влиянием пропаганды и собственные убеждения. В письмах с фронта отражается мнение той части народа, которая вела непосредственную борьбу с противником, а письма из тыла опосредованное влияние военных событий на сознание людей.

Большое значение имеют также воспоминания полководцев, военачальников, в том числе и тех, кто сделал свою карьеру уже при советской власти. Так, важную роль в понимании динамики патриотических чувств матросов, солдат и гражданского населения России играют воспоминания военных: бывшего военного министра Временного правительства А.И. Верховского1. Заметный интерес представляют воспоминания генерала от инфантерии А.А. Брусилова2, ставшего для своего поколения "совестью" российского офицерства. Весьма содержательны и воспоминания участника Первой мировой войны, ставшего впоследствии министром обороны СССР, Маршала Советского Союза Р.Я.

Малиновского3. Фундаментальностью и логикой изложения отличаются мемуары графа А.А. Игнатьева, явившиеся на излете перестройки едва ли не самым популярным изданием не только у историков, но и у широкого круга читателей4. Эта книга издавалась в СССР и раньше, однако именно на рубеже 80-90-х гг. она стала наиболее заметной. Тогда же в нашей стране были переизданы печатавшиеся задолго до этого мемуары А. И.

Деникина5.

Особый интерес представляют воспоминания трех бывших военных министров Российской империи6. Среди воспоминаний иностранцев следует отметить как недавно опубликованные мемуары французского военнослужащего Пьера Пети7, так и уже издавшиеся книги французского посла М.Палеолога и английского посла Дж.Бьюкенена в России8.

При работе над диссертацией были использованы документы Российского государственного исторического архива (РГИА), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ).

Верховский А.И. На трудном перевале. – М.:Воениздат, 1959.

Брусилов А.А. Мои воспоминания. – М.:Воениздат, 1963.

Малиновский Р.Я. Солдаты России. – Киев, 1986.

Игнатьев А.А. 50 лет в строю: (Воспоминания русского военного дипломата). – М.:Правда, 1989.-Т.1-2.

Деникин А.И. Путь русского офицера. – М.:Прометей, 1990 Редигер А.Ф. История моей жизни: Воспоминания военного.

министра. - М., 1999. Сухомлинов В.А. Воспоминания. - М., 1926;

Поливанов А.А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г. -13 марта 1916 г. // Вопросы истории. - 1994. - № 2, 3, 5, 7-12.

Пети П. Русские в составе французской армии во время Великой войны 1914-1918 гг. // Военно-исторический журнал, 1998., № 3.

Палеолог М. – Царская Россия во время мировой войны. Пг. – М.

изд-во Пг. 1923; Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М.-Пг. 1923.

Исследование фондов РГИА позволило проанализировать деятельность Канцелярии министра внутренних дел (Ф.1282), связанную, в частности, с вопросами общественного движения в России. В Департаменте общих дел МВД (Ф.1284) представляют интерес дела о крестьянских волнениях, переписка с губернаторами, петроградским градоначальником и другими должностными лицами, отчеты и еженедельные донесения губернаторов, что позволило составить представление о положении дел в губерниях, о настроениях различных слоев населения.

В первую очередь, привлекались те материалы, которые позволили составить представление о настроениях различных слоев населения в годы Первой мировой войны. Так, например, Князь Вяземский во время войны состоял в должности начальника 17-го передового отряда Красного Креста.

Ряд материалов из фонда князей Вяземских (Ф.1623. ОП.1) позволил создать некоторое представление о работе земств, вошедших во Всероссийский земской союз. Журналы междуведомственного совещания для рассмотрения проектов представлений гражданских ведомств в Совет Министров об ассигновании чрезвычайных сверхсметных кредитов на расходы военного времени, позволили яснее представить систему финансирования деятельности различных организаций и ведомств в деле организации медицинской помощи больным и раненым воинам (Ф. 1414.

Анализ документов ГАРФ (Ф.102 Оп.233. Д.999) дает основание полагать, что вопрос развития патриотизма рассматривался высшим политическим и военно-политическим руководством страны как дело государственной важности, нуждавшееся в непрерывном руководстве и управлении всех государственных институтов.

Большой интерес представляют личные фонды государственных и политических лидеров России периода Первой мировой войны:

Б.В.Штюрмера, М.В.Родзянко, П.Н.Милюкова и других. Так, в фонде (579) П.Н.Милюкова есть материалы по Всероссийскому союзу городов и Земскому союзу; в фонде Николая II (Ф.601) – имеется переписка с кайзером Вильгельмом II накануне начала войны, текст приказа Николая II о принятии на себя обязанностей Верховного главнокомандующего. В фонде Б.В.Штюрмера (Ф.627) – приведены проект обращения Штюрмера к Государственной Думе; сводки о настроениях в думских группах и общественных кругах в связи с роспуском Государственной Думы и др. В фонде 1276 (Государственная Дума и Государственный Совет) хранятся стенограммы с заседаний Государственной Думы и Государственного Совета за весь период войны, которые не подлежали опубликованию в печати, а также коллекция памфлетов "на злобу дня", в которых отражались общественные настроения и состояния дел организации помощи армии и населению.

Методологической основой диссертации являются принципы историзма, объективности и научной достоверности. Решение поставленных задач достигалось путем комплексного анализа источников.

Исторические события, подвергались последовательному, всестороннему и логическому анализу. Выяснились их взаимосвязи и взаимообусловленность.

Научная новизна полученных результатов состоит в том, что предпринято первое в отечественной историографии исследование подобного рода проблемы.

Практическая значимость работы заключается в том, что материалы и выводы исследования могут быть использованы в учебном процессе в вузах при чтении общих курсов по отечественной истории, а также курсов по выбору по истории Первой мировой войны.

Положения, выносимые на защиту :

Формы проявления российского патриотизма в годы Первой мировой войны, в том числе антигерманские настроения как специфическая форма патриотизма.

Роль общественных организаций в поддержании патриотизма российских подданных и средств массовой информации в усилении патриотических чувств.

Теоретическая и практическая значимость работы. Результаты диссертационного исследования могут быть использованы при последующем изучении проблем патриотизма в период Первой мировой войны, преподавания курсов русской истории в целом, а также курсов по выбору по истории Первой мировой войны.

Апробация работы . По теме диссертации опубликованы 2 статьи.

Главы диссертации обсуждены на заседании кафедры русской истории в РГПУ им. А.И.Герцена.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения и списка используемой литературы и источников.

II. Основное содержание работы

Глава I – "Патриотизм и формы его проявления" § 1.1. "Верноподданнические чувства". Спецификой российского патриотизма времен Первой мировой войны следует считать выражение верноподданнических чувств представителями различных слоев российского общества. Верноподданнические чувства граждан в то время выражались как в лояльности населения по отношению к государственной политике, так и в проявлении любви к своей стране, одним из главных символов, олицетворением которой были Государь император и его семья.

Верноподданнические чувства российских граждан, адресованные императорской семье, формировались как стихийно, так и целенаправленно. Стихийность была следствием процессов, предшествовавших началу Первой мировой войны. Их продолжительность составляла не только месяцы и годы, но и долгие десятилетия, а подчас и столетия.

Самодержавная власть с первых дней войны стремилась воспользоваться патриотическим подъемом подданных в целях своего упрочения. Император, высшие государственные чиновники надеялись с помощью военно-патриотического почина "залатать" многочисленные внутриполитические "прорехи".

1.2. "Добровольные пожертвования частных лиц и организаций".

Добровольные пожертвования частных лиц и организаций в пользу фронтовиков, раненых и семей военнослужащих, а также их родных и близких воинов, погибших в бою, стали одной из форм проявлений патриотических и нравственных чувств российского населения.

Пожертвования осуществляли многие государственные, религиозные, частные организации и граждане страны. Среди них, например, крестьяне села Плотниковское Курганского уезда, Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры (будущий завод "Треугольник"), Сергиевский всей артиллерии собор, Курская губернская, Великоустюгская, Мальцевская тюрьмы, Нерчинской каторги, Императорский Петроградский историко-филологический институт, участники железнодорожного музыкально-драматического кружка из Забайкалья и многие другие. Информация об этом отражалась на страницах "Вестника Красного Креста"1, в течение всей войны. Это издание является, пожалуй, чуть ли не единственным источником, позволяющим приблизительно, если не подсчитать размеры пожертвований в пользу российской армии, то хотя бы определить их основные тенденции. Представляется, что точные размеры пожертвований определить невозможно, поскольку многие из них не фиксировались в каких-либо документах.

Пожертвования осуществлялись практически представителями всех слоев общества и в различных размерах. Они могли быть разовыми, систематическими, приуроченными к каким-либо знаменательным датам или событиям в жизни государства или на фронте. Их формы весьма разнообразны: денежные средства, продовольствие, фураж для скота, носильные вещи, обувь, спички, табак, медикаменты, перевязочные материалы, медицинские препараты и оборудование.

Вестник Красного Креста. 1914. № 7, С. 148-153, 334-338, № 9.С.3958-3981, 4194-4195.

Пожертвования носили как относительно общий характер (на нужды войны, на поддержку армии, на помощь больным и раненым, на усиление того или иного вида или рода войск, на нужды воинов, призванных из запаса, на устройство лазаретов и их содержание, на снаряды и т.д.), так и вполне - на нужды членов Кавказской туземной дивизии, на нужды раненых, проходивших лечение в московских госпиталях, на постройку аэроплана, храма и пр.

Исследуя стихийные формы пожертвований для воинов российской армии, следует обратить внимание на то, что, пожалуй, самыми популярными формами пожертвований населения небольших городов являлись так называемые кружечные сборы и подписные листы.

В сборе пожертвований участвовали разнообразные общественные организации. В частности, Алтайский дамский комитет помощи больным и раненым воинам провел акцию под названием "Привет от детей Алтая". В этой акции участвовало 166 детей в возрасте от 7 до 15 лет. Под руководством своих педагогов они изготавливали различные произведения в стиле художественных промыслов, которые в конце марта 1915 г.

были выставлены на специальном детском базаре. На нем устроители представили 693 изделия, выручка от их продажи составила 710 рублей. Все эти деньги были отправлены на нужды фронтовиков.

По мере развития военных событий изменялись и цели пожертвований. Если в 1914 г. их основная часть средств шла на нужды войны, то уже, начиная с 1915 г. значительная их часть направлялась на организацию сиротских приютов, госпиталей, домов для инвалидов, на обеспечение продуктами питания и элементарными условиями проживания беженцев из фронтовых районов. Таким образом, акценты пожертвований из области нужд военных действий постепенно смещались в сторону ликвидации их последствий.

Изучение статистических материалов, связанных с благотворительной деятельностью российских подданных, позволяют утверждать, что по мере развития военных действий общая сумма пожертвований российских граждан постепенно снижалась. Уменьшение числа и объемов пожертвований по мере развития боевых действий связано не только с ухудшением материального положения российских подданных, но и с изменением их отношения к войне. Вот почему уменьшение и сокращение пожертвований следует рассматривать и как доказательство усиления негативных тенденций во взглядах россиян на ход и исход войны.

Однако добровольные пожертвования отдельных граждан и общественных организаций продолжались практически до конца военных действий, что свидетельствует о том, что, несмотря на изменения характера патриотического движения в России, оно существовало постоянно, поддерживая ряды защитников страны.

§ 1.3. "Учреждения и организации, созданные царской семьей по оказанию помощи раненым". Создание в России в период Первой мировой войны всевозможных организаций, нацеленных на оказание помощи армии, было делом повсеместным. Они создавались в губернских и уездных центрах, зарождались в недрах религиозных, творческих, политических и сословных объединений. Пример подавала царская семья1. Средства массовой информации, всячески пропагандировали начинания Дома Романовых в этой сфере.

Безусловно, помощь раненым была одной из центральных задач благотворительных обществ, созданных под руководством и при попечительстве со стороны царской семьи, великих князей и княжон.

Практически все представители Дома Романовых, включая находившихся в действующей армии, являлись руководителями тех или иных благотворительных организаций, что, несомненно, повышало их авторитет, способствовало утверждению патриотических чувств у российских граждан.

В то же время Романовы участвовали как в отдельных благотворительных акциях, так и в постоянной деятельности разных комитетов, союзов, что было проявлением политической необходимости, и данью общеевропейской традиции. С самого начала Первой мировой войны Великая княгиня Елизавета Федоровна проявила себя как один из наиболее активных организаторов устройства госпиталей и формирования санитарных поездов. Товарищ министра внутренних дел В.Ф.Джунковский, оценивая ее личный вклад в помощь раненым, прибывшим в Москву, отмечал: "Забывши совершенно личную жизнь, ушедшая от мира Великая Княгиня Елизавета Федоровна была душой всех добрых дел в Москве. К декабрю месяцу 1914 г. в Москве было 800 лазаретов, которые за первые пять месяцев облегчили страдания сотням тысяч раненых"2.

Вряд ли можно утверждать, что эти акции существенно повлияли на формирование патриотических чувств у российского населения, однако они стали фактами истории и примерами того, как исполняют свой гражданский долг люди, наделенные государственной властью.

Таким образом, учреждения, созданные царской семьей, для оказания помощи раненым главным образом имели не столько практическое, сколько пропагандистское и воспитательное значение.

Пример царской семьи демонстрировал заботу о простом народе, показывал единение царя и народа.

Учреждения и организации, оказывающие помощь беженцам в Петрограде. //Справочная книжка комитета Ея Императорского Высочества Великой Княжны Татьяны Николаевны. Пг. 1915. С.24-28 Джунковский В.Ф. Воспоминания. М., 1997. Т.2.С.473.

§ 1.4. "Формирование антигерманских настроений как специфической формы российского патриотизма":

К началу войны российские немцы входили в состав военнополитической элиты государства. Так, министром Императорского Двора был генерал-адъютант граф Фредерикс, командующим морскими силами Балтийского моря являлся адмирал Н.О. фон Эссен, а среди генералитета 317 человек, то есть более 20% от всех генералов, были немцы. Причем к началу войны количество немцев – полных генералов (генералы от инфантерии, генералы от кавалерии, генералы от артиллерии), то есть занимавших ключевые армейские посты, составляло почти 30%1, Как справедливо отмечал П.А. Зайончковский "среди полных генералов доля немцев значительна… что говорит об определенной симпатии Дома Романовых"2.

По подсчетам специалистов, перед началом войны каждый шестойседьмой офицер российской армии являлся немцем, а почти каждый второй носитель высшего звания немцем по крови хотя бы наполовину.

Даже среди 11 войсковых казачьих атаманов четверо были немцами.

Один из приемов формирования у россиян антигерманских настроений состоял в том, что какой-либо человеческий недостаток возводился в абсолют и приписывался нации противника как один из главных элементов его менталитета. В дальнейшем подобные идеи через печать сообщались читателям, влияя на их представление о характере и человеческих чертах подданных других государств, воевавших против России. С момента вступления России в войну по отношению к немецкому населению страны независимо от его подданства начались репрессии. Они проводились как в приграничных районах, так и на окраинах страны, в том числе и на Дальнем Востоке. Так, постановлением начальника Одесского военного округа и генерал-губернатора генерала от инфантерии Эбелова от 25 октября 1914 г. запрещались "сборища" более двух мужчин-немцев (в том числе и российских подданных) даже в собственных жилищах.

Говорить следовало только по-русски. Запрещались надписи и издания на немецком языке, а также переписка3.

Анализ документов об антигерманских настроениях российских подданных в период Первой мировой войны свидетельствует о том, что они имелись у большей части населения страны. Это свидетельствует о специфическом проявлении патриотических чувств. Так, "Общество 1914 г." (или Общество борьбы с немецким засильем), утвержденное Министерством Внутренних дел. 5 декабря 1914 г., было признано содействовать освобождению русской духовной и общественной жизни, Меленберг А.А. Немцы в русской армии накануне Первой мировой войны//Вопросы истории. – 1998. № 10.С.129 Зайончковский П.А. Офицерский корпус русской армии перед Первой мировой войной//Вопросы истории. 1981. № 4. С.23.

Нелипович С.Г. Репрессии против подданных "центральных держав" // Военно-исторический журнал. 1996. № 6. С.39 промышленности и торговли от немецкого засилья. В призывах отдела пропаганды Общества 1914 г. говорилось о необходимости своевременно сорвать маску с лица организаций, связанных с Германией общностью государственных мировоззрений и работающих во время войны против своего народа и его союзников в пользу немцев.

Вместе с тем антигерманские настроения россиян, носившие на бытовом уровне явную националистическую окраску, были вполне закономерным явлением, сопутствующим любой войне. В условиях войны мировой это явление приобрело еще большие масштабы и остроту, став одним из наиболее заметных элементов проявления российского патриотизма.

Глава 2. Патриотическая деятельность общественных организаций и прессы.

§ 2.1. "Организация общественных сил на помощь раненым и их семьям".

Одной из форм проявления патриотизма стало возникновение различных общественных организаций. Они создавались в Петербурге и Москве и в других регионах России. Так в Петербурге были созданы такие патриотические общества как "Война и мир", "За Россию", "Общество 1914 г.", "Отечественный патриотический союз", "Общество памяти воинов Русской Армии, павших в войну с Германией – Австрией и Турцией", "Национальное кольцо", "Общество русской государственной карты после победоносной войны" и др. Появились и общества по единению с союзниками - это "Союз Чешских обществ в России", "Общество Английского флага", "Общество сближения с Англией" и др.

В перечисленные общества в основном входили представители высшей государственной бюрократии. Общество "Война и мир", находясь в ведении Министерства внутренних дел, занималось организацией лазаретов, санитарных отрядов, открывало мужские и женские курсы для подготовки санитаров и сестер милосердия, помогало доставлять материальную помощь лицам, отправляющимся в качестве добровольцев на театр военных действий и помощь их семьям.

Общество "Национальное кольцо" открыло в 1914 году ясли и приют для детей воинов, ушедших на войну. Общество "Памяти воинов русской армии, павших в войну с Австро-Германией и Турцией, надзирало за кладбищами, одинокими могилами воинов, павших в войну. Особое внимание привлекает феномен общественных организаций – Красного Креста (РОКК), Всероссийского Союза Городов (ВСГ) и Всероссийского Земского Союза (ВЗС)1.

Государство пыталось компенсировать неудачи в своей деятельности по оказанию помощи воинам и их семьям, привлекая к этой работе не только собственные институты, но и общественные организации. Это позволило в некоторой мере восполнить имевшиеся пробелы, однако, кардинально ликвидировать их не могло.

РГИА Ф.1629.И.Я.Гурлянда. Оп.1. Д.413. Л.56-57 По мере развития военных действий помощь государства становилась все менее эффективной. Военные расходы, разруха, голод, разрушение коммуникаций содействовали срыву и без того слабо отлаженного процесса помощи военнослужащим и их семьям.

С 1915 г. военно-политическое руководство страны усилило внимание к организации боевых действий на фронте. Но в этих условиях социальное обеспечение солдат, офицеров и членов их семей вытеснялось на второй план, а на рубеже 1916-1917 гг. практически вышло из-под государственного контроля1.

Следует признать, что государство по мере сил стремилось реагировать на изменение ситуации на фронте и внутри страны. Если в 1914-1915 гг. реквизиция имущества граждан в России являлась редкостью, то, начиная с 1916 г. она в силу военной необходимости сделалась почти повсеместной. Это никак не могло способствовать усилению социальной справедливости и патриотического подъема населения. В целях исправления ситуации в 1916 г. был создан и активно действовал Главный комитет по делам о расчетах за реквизированное или уничтоженное распоряжением властей имущество2.

Постепенная утрата государством своих функций по обеспечению материальной и моральной защите военнослужащих, неспособность в полной мере помогать семьям раненых и погибших, с одной стороны, дискредитировало государственную власть, а с другой, как это ни парадоксально, - способствовало развитию частной инициативы и инициативы общественных организаций. Их деятельность стала широко освещаться в печати, что во многом объясняется попыткой на государственном уровне смягчить общественное мнение о слабости действия правительственных структур, сместив акценты в сторону патриотических порывов российского населения.

Большая часть российских периодически изданий изо дня в день сообщала о фактах проявления представителями всех социальных слоев патриотических чувств, которые в основном выражались в виде заботы о фронтовиках и их семьях.

Маленький госпиталь на десять коек организовал в своем собственном доме в Гатчине выдающийся российский писатель А.И.Куприн3.

Булгакова Л.А. Привилегированные бедняки: помощь солдатским семьям в годы Первой мировой войны… С.430 Вестник Всероссийского общества попечения о беженцах. 1916. № 45-46. С.5.

Куприн А.И. Эмигрантские произведения: Купол Святого Исаакия Долматского. Извозчик Петр. Подготовка текста, предисловия и примечания Т.Очировой. М., 1991., С.30-31.

Л. и И. Манташевы сообщили наместнику на Кавказе о своем решении организовать специальный санитарный поезд для Кавказской армии. Это предприятие должно было им обойтись в 200000 рублей.

Кроме того, Л.А.Манташев прислал в распоряжение наместника 150 000 рублей для приобретения теплых вещей для военнослужащих1.

В оказании помощи раненым и больным (организации госпиталей, санитарных поездов, питательных пунктов) приняли участие практически все социальные группы, видные деятели науки, искусства. Общественное движение в помощь раненым и больным компенсировало недостаточные вложения государственных средств, в это важное направление деятельности, связанное для поддержанием боеспособности солдат и офицеров, матросов и на фронте и в тылу.

Первые шаги деятельности благотворительных организаций показали незаменимость их деятельности в условиях чрезвычайной военной обстановки. Относительно длительные сроки оформления казенных пособий делали помощь общественных организаций крайне важной для сотен семей.

Преимуществом деятельности благотворительных организаций являлось, с одной стороны, более оперативная возможность оказания всех видов материальной помощи нуждавшимся семьям, так как эти объединения не были связаны строгими нормами законов правительственных распоряжений, то есть они выдавали пособия нуждающимся, в соответствии со своими решениями, исходя из собранных средств, а с другой - у общественных организаций не существовало запретов на выдачу пособий семьям, состоявших в гражданских браках и не имевших в силу этого права на получение казенного пособия.

Однако предусмотреть все детали реализации закона и выдачи пособий, наладить их незамедлительную и полную выдачу оказалось очень сложно. Поэтому к выдаче помощи семьям лиц, призванных на военную службу, были привлечены общественные и разного рода благотворительные организации.

Особую роль в оказании помощи фронту сыграли Всероссийский союз городов (ВСГ) и Всероссийский Земской Союз (ВЗС).

§ 2.2. "Деятельность православного духовенства в организации медицинской помощи больным и раненым воинам русской армии в период Первой мировой войны". Еще задолго до попыток наладить массовое оказание помощи пострадавшим воинам на государственном уровне, при

Русский Инвалид. 1914. № 8.

церквях и монастырях существовали приюты и богадельни для увечных воинов, для сирот, детей погибших солдат и т. д. Во время предыдущих войн Русская Православная Церковь была первая организатором по сбору пожертвований на нужды раненых и их семей. По сути, она являлась инициатором организации помощи пострадавшим от военных действий. В годы Первой мировой войны наряду с государственной военномедицинской службой России, с деятельностью различных общественных и частных организаций, созданных для организации медицинской помощи больным и раненым воинам, Русская Православная Церковь принимала активное участие в этой работе. Сразу же после объявления Германией войны России, Святейший Синод, особым указом от 2 августа 1914 г. за № 6502, разосланным по всем епархиям, постановил:

Призвать монастыри, церкви и православную паству к пожертвованиям на врачевание раненых и больных воинов и на вспомоществование семействам лиц, призванных на войну.

Во всех церквях установить особые кружки для сбора пожертвований в пользу Красного Креста.

Призвать монастыри и общины к отводу и приготовлению свободных и могущих быть свободными помещений под госпитали.

Призвать монастыри, общины, всех боголюбивых лиц к заготовлению своими силами оборудования и принадлежностей для госпиталей.

Призвать монастыри и общины к немедленному подысканию и подготовлению способных лиц для ухода за больными и ранеными воинами как в самих обителях, так и в других местах по распоряжению Управления Красного Креста1 и т.д.

Православное духовенство и монастыри незамедлительно отозвались на призыв Святейшего Синода "выступить в защиту отечества путем организации помощи призванным на военную службу и их семьям".

Первым пример к действию подал сам Святейший Синод, организовав лазарет для больных и раненых воинов, который состоял в его непосредственном ведении. Лазарет разместили в обер-прокурорском доме на Литейном проспекте № 62, рассчитан он был на 50 мест2.

Примеров, иллюстрирующих серьезную работу в направлении создания госпиталей и лазаретов учреждениями духовного ведомства, отдельными духовными лицами и организациями, немало. На заседании Московского епархиального комитета по оказанию помощи больным и

Вестник Красного Креста. 1915. № 8.

Русский Инвалид. 1914. № 159.

раненым воинам на средства духовенства митрополит Макарий доложил о результатах этой деятельности, выяснилось, что к 10 октября 1914 г.

Московской епархией было открыто 90 лазаретов на 1 200 человек1. В общей сложности, по данным, приведенным "Русским Инвалидом", к 1 ноября 1914 г. русские монастыри открыли лазаретов больше чем на 4000 мест2.

Важно отметить, что организацией медицинской помощи армии, деятельность русского православного духовенства не ограничивалась. Оно также проводило сборы пожертвований для голодающих в Буковине и Галиции, собирались деньги в пользу беженцев с занятых неприятелем территорий, но самым примечательным является тот факт, что русским церквям удавалось собирать и отправлять значительные суммы на оказание помощи Сербии, и в пользу раненых сербских воинов, несмотря на тяжелое положение самой России. Таким образом, вся деятельность русского духовенства в обеспечении медицинской помощью русской армии базировалась на высоком патриотическом подъеме населения России и вековых традициях христианской морали.

§ 2.3. "Пропаганда патриотизма в российской публицистике в период Первой мировой войны" Периодические издания, поддерживавшие самодержавную власть, были самыми горячими сторонниками патриотизма, основанного на любви и преданности "Царю и Отечеству".

Издания либерально-демократического толка пропагандировали идеи патриотизма, ориентируясь на чувства преданности и любви российских народов к своей земле, к стране, существовавшей в географических рамках Российской империи. На начальном этапе участия России в Первой мировой войне влияние царских и либеральнодемократических изданий на все слои общества было преобладающим, что обеспечивало высокий патриотический настрой большей части российского населения.

Важно отметить, что воздействие средств массовой информации на патриотическое сознание россиян началось еще до вступления России в Первую мировую войну. Это влияние осуществлялось под флагом сочувствия всем антигерманским силам. При этом использовался дифференцированный подход к утверждению в сознании людей патриотических настроений. В частности, обосновывая необходимость моральной и фактической поддержки Сербии, газеты и журналы делали акцент на фактах славянского и религиозного единства народов Сербии и России. Учитывая многонациональный и многоконфессиональный состав населения России, следует признать, что такой подход был недостаточно эффективен, поскольку он способствовал влиянию лишь на ту часть Церковный вестник. 1914 № 42 Русский Инвалид. 1914. № 281 населения страны, которая исповедовала православие и принадлежала к славянским народам (великороссы, малороссы, белорусы).

Вместе с тем материалы публицистического характера чаще всего были обращены к конкретной категории людей - представителям одной социальной группы, национальности, конфессии, профессии и т.д1.

В изданиях того времени большое место уделялось описанию патриотизма военнослужащих в боевой обстановке. Особенно ярко освещались героические подвиги казаков, поскольку именно они олицетворяли собой наиболее подготовленную к войне социальную группу. Это, с одной стороны, символизировало народную любовь к России и государю, готовность умереть за них, а с другой - повышало авторитет самой власти. Например, частые публикации о терских казаках объяснялись не только их геройским поведением на фронте, но и тем, что именно, терцы состояли в личной охране Николая II.

Подоплека этого пропагандистского шага состояла в том, что Государь император видел и ценил подвиги своих подданных и лучшим из них доверял ответственные посты. В этом было некоторое лукавство, поскольку терские казаки состояли в личной охране царя еще задолго до начала войны. В годы Первой мировой войны было хорошо известно имя героя-казака, полного Георгиевского кавалера Козьмы Крючкова, изображение которого часто украшало плакаты, призывавшие безжалостно уничтожать врага. Он олицетворял собой мужество и геройство российского защитника Отечества и прославился тем, что вместе с тремя товарищами отважно атаковал отряд из 27 врагов, который был полностью уничтожен. При этом Козьма Крючков лично зарубил 11 противников, получив в неравной схватке 16 боевых ранений.

О предметности и конкретности публикаций периодических изданий, брошюр свидетельствует и тот факт, что в них часто печатались фотографии героев войны с яркими и эмоциональными описаниями их подвигов. В частности, военный журнал "Разведчик", издававшийся отставным капитаном В.А. Березовским, каждый свой выпуск открывал фотографией одного из высших чинов российской армии, отличившегося в боях.

Значительную роль в издании литературы военно-патриотической направленности играли государственные, общественные и частные организации. Об этом свидетельствует, в частности, деятельность Скобелевского комитета, издательств А.С. Суворина и В.А. Березовского.

Война и герои. 1914 № 2-7

Например, издательство участника русско-турецкой войны В.А.

Березовского было известно своими патриотическими работами по всей России. О широте издательской деятельности Товарищества В. А.

Березовского свидетельствует каталог его изданий, датированный 1915 г.

и насчитывающий 447 страниц. Литература издавалась по 33 направлениям; уставы, положения, правила, инструкции и наставления (по родам войск); воспитание войск; обучение и полевая подготовка войск и др.

Очень часто газеты пропагандировали всевозможные выставки боевых трофеев. По замыслу устроителей они должны были поднимать патриотический дух россиян. Выставки устраивались практически на протяжении всей войны. Уже в самом ее начале в зале телеграмм газеты "Вечернее время" для всех желающих были выставлены германские трофеи - гильзы от гаубиц, головные части бомб, элементы немецких орудий и т. д. В начале марта 1917 г., объехав всю империю, в Коканд прибыл поезд-выставка боевых трофеев, который также пользовался большим успехом у жителей этого города и влиял на их патриотические чувства.

Таким образом, отечественная публицистика вносила свой вклад в патриотическое воспитание населения России. Эта деятельность не являлась системной, однако, велась непрерывно и целенаправленно, охватывая все социальные слои империи. Она совпадала с интересами государственной политики и в силу этой причины пользовалась полной поддержкой власти.

III. Заключение.

Основные выводы исследования содержатся в заключении.

Патриотизм играл важную роль в жизни российского общества в период Первой мировой войны. Он являлся мощным мобилизующим фактором, заметно улучшал боевой потенциал российской армии, способствовал усилению эффективности работы тыла по обеспечению фронта всем необходимым.

Патриотизм проявлялся в верноподданических чувствах, добровольных пожертвованиях, заботе государства и общественных организаций, в оказании помощи раненым и больным, участием царской семьи в создании госпиталей и других учреждений по помощи пострадавшим в боевых действиях, в антигерманских настроениях.

Усилие государственных институтов, общественных организаций, способствовало созданию мощной системы мер по обеспечению добровольного сбора пожертвований частными лицами и организаций. Эта деятельность приобрела всероссийский характер, нередко существовал при поддержке и участии государственных структур, внесла заметный материальный и моральный вклад в обеспечение боеспособности российской армии в поддержание высокого морального духа россиян на фронте и в тылу.

Создание в стране учреждений и организаций по оказанию помощи фронтовикам в целом, раненым и членам их семей под патронатом царской семьи объективно способствовало укреплению самодержавия, повышению его авторитета среди населения и военнослужащих в центре и на местах, внося заметный материальный вклад в деятельность воюющей страны.

Российская публицистика вносила заметный вклад в патриотическое воспитание населения России. Присутствие антигерманских настроений было закономерным явлением в период войны и явилось одним из существенных элементов проявления российского патриотизма. Общественные организации помогали государству более оперативно решать задачи, стоящие перед страной в войну. Так, в деле организации медицинской помощи армии Российское общество "Красного Креста", Всероссийского Земского Союза, Всероссийского Союза Городов координировали и направляли участие населения в деле обеспечения санитарной помощью армию. Кроме того, успешная деятельность русского духовенства в обеспечении медицинской помощью русской армии, базировалась на высоком патриотическом подъеме населения России и вековых традициях христианской морали.

В ходе Первой мировой войны государство приобрело значительный опыт в формировании у населения верноподданнических чувств, используя для этого – широкий арсенал сил и средств, особенно публикации в газетах и журналах. Политиками, чиновниками, журналистами чаще всего проводилась эффективная работа по созданию представителям царской семьи образа самых радетелей за независимость России, за победу над кайзеровской Германией и ее союзниками.

Патриотизм, отражая общественное мнение, по мере развития событий на фронте и социально-политической обстановки в тылу претерпевал существенные изменения. Если в начале войны он был довольно высок среди большинства слоев российского общества, то к концу войны ему на смену все чаще приходили скептицизм и неверие в правоту государственной политики. Гибель военнослужащих, резкое ухудшение материального положения большинства населения России сузили спектр социально-политических сил, поддерживавших патриотическую идею войны до победного конца. Из самого популярного лозунга, присущего настроениям разных слоев населения, он превратился в чувство, свойственное довольно ограниченному кругу российских подданных.

Чаще всего он был присущ представителям имущих слоев, тем, кто не принимал участия в непосредственных боевых действиях, а нередко извлекал экономическую или политическую выгоду из складывавшейся ситуации на фронте. Все усилия царизма, а также политических и общественных сил по поддержанию патриотических настроений первых месяцев войны оказались тщетны. Широким слоям крестьян и рабочих цели и задачи войны так и остались чужды и непонятны.

Основные положения и выводы диссертации отражены в следующих опубликованных работах автора:

1. О настроениях солдат на фронте перед Октябрем 1917 года// Герценовские чтения 2001. Актуальные проблемы социальных наук. СПб,

2001. С.82-84 (0,2 п.л.).

2.Пропаганда патриотизма в русской публицистике 1914-1917 гг.

СПб. 2002. Русь. Россия. Политические аспекты истории. Материалы 24 Всероссийской заочной научной конференции. СПб, 2002. С.139-142 (0,2 п.л.).

«Акционерное Общество «АТФБанк» Годовой отчет за 2014 год Содержание 1. Обращение руководства 6. Управление рисками 6.1 Кредитные риски 2. Информация о Банке 6.2. Рыночные риски 2.1. История Банка пересекается с историей банков...»

«Павел Белоглазов, директор ГАУК ТО «Ялуторовский музейный комплекс» Поиски и открытия. Ипполит Завалишин и Ялуторовск Ипполит Иринархович Завалишин. Одна из самых загадочных фигур российской истории девятнадцатого века. В исторической литературе к нему прочно приклеилось два ярлыка: брат декабриста Д. З...»

«Надежда Андреевна Селунская Сергей Владимирович Колпаков Всеобщая история. История Древнего мира. 5 класс Серия «Вертикаль (Дрофа)» Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8333165 Всеобщая история. История Древнего мира. 5 кл.: учеб...»

«Аннотации рабочих программ дисциплин учебного плана по направлению подготовки 31.05.03 – Стоматология С.1. ГУМАНИТАРНЫЙ, СОЦИАЛЬНЫЙ И ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЦИКЛ Аннотация рабочей программы дисциплины Философия, биоэтика Цель изучения Развитие у студентов интереса к фундаментальным знаниям, дисциплины стимули...»

«УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ ДЛЯ ВУЗОВ ИСТОРИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ПЕДАГОГИКИ Хрестоматия учебник Под ред. М.А. Галагузовой Рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений Москва ББК 74.6 И90 А в т о р ы с о с т а в и т е л и: М.А. Галагузова, А.М. Лушн...»

Интеллектуально-развив...»10 Psychology. Historical-critical Reviews and Current Researches. 6`2014 Publishing House ANALITIKA RODIS ([email protected]) http://publishing-vak.ru/ УДК 159.9.019 Персонология жизнетворчества А.В. Петровского и развитие истории и теории общей и социальной психологии и педагогики...»

«А.Е. МУСИН ЗАГАДКИ ДОМА СВЯТОЙ СОФИИ Книга подготовлена при поддержке РГНФ RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES INSTITUT FOR THE HISTORY OF MATERIAL CULTURE _ ALEXANDER MUSIN THE SECRETS OF THE HOUSE OF HOLY WISDOM THE CHURCH OF NOVGOROD THE GREAT IN 1...»

«Наконечная Людмила Евгеньевна Индивидуализация психологической подготовки спортсменок высокой квалификации (на примере мини-футбола) 19.00.01 – Общая психология, психология личности, история психологии Автореферат диссертации на соискание ученой степени к...»

2017 www.сайт - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам , мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.